Полуночный комендантский час

— Моя сводная сестра говорит, что ей очень нравится этот кабинет. — Он отталкивается от дверного косяка, делая жест, чтобы войти. — Можно?

Проваливай.

Но я не скажу этого. Пока нет. По сути, он мой начальник. Весь этот город — мой начальник.

Проходя по задней части моего кабинета, он рассматривает нишу, которую Крисджен украсила потёртым кожаным диваном и подушками, слегка скрытыми от моего взгляда за книжными полками. На полу ковёр, на стене искусство и зелёное растение, и я бы предпочёл иметь набор дротиков или игровой автомат, чтобы ученики выпускали пар, но им, кажется, нравится, что кабинет похож на тёмную академическую библиотеку, и мне нравится, что им это нравится.

Его сводная сестра окончила школу пару лет назад — заканчивала онлайн — но проводит дни здесь, «помогая» мне.

На самом деле она просто прячется. Я оглядываю его с ног до головы, гадая, прячется ли она от него так же, как от его отца.

Он поворачивает голову ко мне.

— Что она здесь делает весь день?

— Спроси у неё.

— Я спрашиваю тебя.

И последний человек, с кем я буду, блядь, говорить о ней, — это ты.

— Я ничего не могу объяснить за неё. — Я отпиваю глоток двухдневного бурбона, замаскированного в кофейной чашке, которую оставил на столе в пятницу после ухода учеников. — Анна-Кэтрин...

Глаза Каллума темнеют от того, что я использую её новое имя.

...живёт в мире, который никто другой не видит, — говорю я ему.

Может, он думает, что я трахаю её, но я не трахаю людей, которые мне нравятся.

Он качает головой, проходя мимо её любимого места.

— Нет, — говорит он. — Она сохраняет хорошее и хоронит остальное.

Это он так думает? Не представляю, чтобы он тратил время на попытки понять её.

Но затем он добавляет:

— Она, должно быть, чувствует себя здесь в безопасности, если продолжает возвращаться.

Я начинаю прищуриваться, но останавливаюсь, сохраняя невозмутимость.

Он прогуливается, рассматривая картинки на стенах, стопки книг на подоконниках и мраморные бюсты сильных, достойных восхищения мужчин, которыми он никогда не станет. Мне интересно, будет ли он здесь всё лето или уедет, как и все остальные. Это поможет укрепить мои планы.

Но я не собираюсь спрашивать его ни о чём.

— А это что? — Он указывает на фарфоровую скульптуру двух мужчин.

Я бросаю на неё взгляд.

— Сенека, философ, — говорю я. — И его ученик Нерон.

Он снова изучает её, поворачивая ко мне лёгкую улыбку.

— Нерон не выглядит увлечённым уроком.

Двое мужчин сидят вместе: старый философ на скамье, а Нерон на чём-то, напоминающем трон, хмурясь и сутулясь со сжатыми кулаками.

— Нет, не увлечён, — говорю я Каллуму. — Он думает: «Вот подожду, пока стану императором».

Вот подожди, пока я вернусь, Йегер.

Вот подожди, пока я буду главным.

Вот подожди...

— Зачем она у тебя? — спрашивает Каллум.

— Мне нравится Сенека. — Я ставлю чашку, глядя на философа, который всё ещё пытается достучаться до ученика и начинает понимать, что это бесполезно. — Он был мудр, но не совершенен. Его соблазнил Рим — богатство, власть и его положение рядом с будущим императором, — говорю я Каллуму. — Он один из немногих философов, которых я действительно уважаю, потому что он совершал ошибки, а я не доверяю тем, кто их не совершает.

Или тем, кто пытается их скрыть.

— И потому что я тоже учитель, — тихо говорю я, садясь за стол, — я хочу помнить, что может случиться, если воспитание уступит природе.

Я не ангел и не хочу им быть, но по крайней мере я не заурядный, не избалованный и не забываемый.

В его штормовых голубых глазах загорается огонёк, и я замечаю лёгкий шрам в уголке глаза, чуть выше скулы. Маленький, но я помню, как пустил ему кровь там четыре года назад.

Он медленно приближается ко мне, и я смотрю, как он подходит ближе, позволяя ему. Я не доставлю ему удовольствия уклоняться.

Но как только он оказывается за мной, между мной и доской, я замечаю фигуры снаружи у обеих дверей моего кабинета. У той, что слева от моего стола, и у другой, через которую я вошёл минутами ранее.

В мгновение ока руки Каллума обхватывают мои предплечья и скользят к запястьям, прижимая мои руки к столу.

Я сжимаю кулаки, сопротивляясь, но тёмные фигуры в дверях нависают тяжелее, и я отказываюсь смотреть, кто это. Я могу догадаться. Майло Прайс. Джером Уотсон. Винсент Ло.

Каллум наклоняется к моему уху.

— Ты прав.

Я сверлю взглядом стену перед собой.

— Сенека был соблазнён Римом, — шепчет он мне в ухо. — О, ему там нравилось. Бьюсь об заклад, он любил патрицианские киски, да?

Я сжимаю зубы, ярость течёт по моей крови, но мой пульс бьётся так, как не бился в постели миссис Колдуэлл час назад. Внезапно я не знаю, что ожидал после лет подготовки к его возвращению, но я так рад, что мы не собираемся играть в вежливость.

Каллум продолжает:

— Но его самая большая ошибка была в том, что он попытался уйти. — Его горячее дыхание касается моей кожи. — Никто не уходит от Нерона.

Я не могу сдержать лёгкой улыбки.

— Ты когда-нибудь видел настоящую скульптуру в Мадриде? — спрашивает он меня.

Я снова сжимаю челюсть. Он знал, что это за скульптура, когда, блядь, спрашивал.

— Художник так и не создал окончательную версию, — говорит он мне. — Это была гипсовая модель. Красивая, правда. Настоящий урок передачи целых отношений в одной отливке... языка тела.

Мой взгляд инстинктивно падает на его пальцы, обхватывающие мои запястья.

Целые отношения...

— Это не имеет отношения к воспитанию или природе, Даллас, — дразнит он меня. — Сенека дал миру Нерона. Марк Аврелий выпустил Коммода. Великий царь Давид и его нечестивое потомство. — Его губы касаются моего уха. — Великие люди рождают худших сыновей — и учеников — потому что если они не могут выбраться из тени своего учителя, им придётся превзойти его в ужасах.

И к моему грёбаному отвращению, по моим рукам пробегают мурашки.

Я не великий человек.

И я научил тебя не всему, что знаю, мелкий засранец.

Он вдыхает через нос, втягивая мой запах.

— Рад тебя видеть.

Отпустив меня, он обходит мой стол, засовывая одну руку в карман, пока уходит.

Но перед уходом я окликаю его:

— Нерон, возможно, приказал Сенеке покончить с собой, — предупреждаю я, — но ему потребовалось много усилий, чтобы умереть.

Каллум оборачивается через плечо, и дежавю бьёт меня в грудь, заставляя дрогнуть.

Вместо того чтобы парировать новой угрозой, он просто улыбается. Широко, белые зубы сверкают, как у радостного ребёнка в кондитерской.

И Нерон пережил своего учителя ненадолго.

— Я никогда не думал, что твоего отца будет легче заставить страдать, — дразню я.

Его глаза танцуют.

— Но, Даллас... — шепчет он. — Отца Нерона не было рядом, чтобы остановить его.

Мои лёгкие сжимаются, в них поступает недостаточно воздуха. Отец Нерона умер, когда он был ребёнком, и он убил свою мать. Мать Каллума умерла, когда он был ребёнком, и...

Я сглатываю ком в горле. У него планы, которые не ограничиваются мной.