Страница 40 из 42
— Суббота? — Олеся обернулась, повела бровью и принялась с преувеличенным усердием помешивать ложечкой чай. — Какая ещё суббота? Не припомню за собой никакой субботы, — уголки губ у неё дрогнули. — А, ну да, точно. Тогда придётся отпрашиваться у Марины, а она меня живьём съест и косточки потом не выплюнет. У нас на выходных вечно запара, сам знаешь.
— Скажи Марине, что это вопрос жизни и смерти главного врача, — посоветовал я. — Дело государственной важности. Под мою личную ответственность.
— Ишь, государственной важности, — фыркнула она, но глаза смеялись, и по этим глазам ясно читалось, что у Марины она уже отпросилась, ещё днём, и давно ждёт, когда я созрею напомнить про субботу.
Договорить нам, как водится в этом доме, не дали. На кухню вырулил Кирилл, в растянутой майке, взъерошенный со сна, с гигантским бутербродом в руке, от которого уже успел откусить добрую половину.
— О, — он притормозил на пороге, переводя сонный взгляд с сестры на меня и обратно, и неторопливо прожевал. — А куда это мы такие загадочные собрались? Завтра вроде у всех выходной, никуда бежать не надо.
Как же ты вовремя, братишка. Всегда, каждый раз, с точностью хорошего хронометра. Стоит нам с твоей сестрой остаться вдвоём, и вот он ты. Я мысленно досчитал до трёх и придержал язык за зубами.
Олеся справилась сама, без моей дипломатии, и справилась куда жёстче, чем справился бы я.
— Не твоё дело, Кирюша, — отрезала она, но так, что бутерброд у брата на полпути ко рту растерянно притормозил. — Жуй свою колбасу и не подслушивай. Иди в комнату, тебя там телевизор заждался, без тебя скучает.
Кирилл хмыкнул, поднял свободную руку в знак полной и безоговорочной капитуляции и убрался, бормоча себе под нос что-то жалостливое про неблагодарную родню, которая родного брата гонит от семейного очага. Олеся повернулась ко мне, выразительно закатила глаза, и мы оба тихо рассмеялись.
* * *
Пятница выдалась плотной. Денисов с самого утра был на посту, переодетый, бодрый, разложивший инструмент с той педантичной дотошностью, какую я в нём всегда ценил.
— Так, Кирилл, — обратился я к Денисову по имени, и тут же отметил, что в моей жизни на одно это имя теперь приходится сразу двое. — Слушай вводную. Свой выходной ты честно отгулял. Завтра, стало быть, отдыхаю я. Весь день, с утра до глубокой ночи. У меня личные дела, и обсуждению они не подлежат. Клиника остаётся целиком на тебе.
— Без проблем, Михаил Алексеевич, — Денисов кивнул спокойно, без тени сомнения. — Справлюсь, не маленький. Поток я уже чувствую неплохо, тяжёлых и спорных отложу до вас, а текучку разгребу сам в лучшем виде. Отдыхайте с чистой совестью.
— Эй! — немедленно вскинулся от стойки Саня, едва не выронив лоток. — А я-то как же⁈ А мне-то когда выходной обломится⁈ Я тут, между прочим, тоже не из железа кован и не двужильный! Денисов вон гуляет, ты завтра гуляешь, а Шестаков, значит, опять крайний и опять на хозяйстве?
— Твой выходной начнётся тогда, когда ты доработаешь смену до самого конца без единого косяка, а пока что за тобой числятся вчерашний разбитый кулер, позавчерашний потоп в углу и сегодняшняя гора немытых лотков. Так что работай, Шестаков, и не плачь мне тут в жилетку. Дотянем до второго администратора, будешь отдыхать.
Саня обречённо махнул рукой и поплёлся к лоткам, бурча под нос что-то горькое про бесчеловечную эксплуатацию рабочего класса и про то, что профсоюза на меня нет. С верхней жёрдочки ему сочувственно и одобрительно заклекотал Феликс, признавший в Сане классово близкий элемент. Видимо, от него Саня этого и набрался.
День покатился ровно. Поток шёл плотный, но без авралов, без сорвавшихся со столов шпионов и без говорящих ящериц, обычная, спокойная работа, по которой я, как выяснилось, успел даже соскучиться за всей недавней свистопляской. Принесли таксу с прихваченной спиной, я вправил ей позвонок, и собака впервые за неделю ровно встала на лапы.
«…не тянет больше… спина лёгкая… бегать хочу…»
Был кролик с отросшими зубами, старый кот на плановый укол, морская свинка, которую перекормила до состояния кирпича сердобольная бабушка. Звали свинку, к слову, Понедельник. Я прочёл бабушке короткую лекцию о вреде печенья для мелких грызунов, бабушка истово покивала, пообещала немедленно исправиться и, уже в дверях, украдкой сунула своей свинке кусок вафли. Спорить с такой любовью я не стал, себе дороже. К вечеру Ксюша подбила кассу, и глаза у неё снова азартно заблестели.
— Михаил Алексеевич! — позвала она, потрясая лентой калькулятора, как победным вымпелом. — Плюс сто тысяч за один только день! Чистыми, после всех расходов! Если так и дальше пойдёт, мы и на оборудование для операционной соберём в два счёта.
— Пойдёт, Ксюша, — пообещал я, запирая шкаф с препаратами. — Теперь точно пойдёт.
Уходил я из клиники в тот вечер с непривычно лёгким сердцем. Помещение за нами, касса полнится, ребята при деле, дракон под куполом спит и растёт, шпион сыт и заперт, Артур на связи и держится. А завтра меня ждал целый день, который я выкроил из этой бесконечной гонки не для пациентов, не для клиники, а впервые за долгое-долгое время, для себя.
Субботнее утро я встретил в непривычном для самого себя виде. Чистая отглаженная рубашка вместо вечного халата и растянутой домашней футболки. Гладко выбритые щёки, на которых не осталось и следа вечной хирургической небритости.
Даже волосы, кажется, впервые за месяц легли как им положено, а не торчком. Я стоял в прихожей, поглядывал на часы и с удивлением прислушивался к странному, почти забытому ощущению. Я волновался, как мальчишка перед первым в жизни свиданием, и ворчуну внутри меня это мальчишеское волнение, против всякого ожидания, даже нравилось.
Дверь комнаты открылась, и я разом забыл и про часы, про ворчуна, и про собственный солидный внутренний возраст.
Олеся вышла не в форменной блузке кафе и не в домашних трениках, в которых я привык её видеть по вечерам. На ней было лёгкое пальто цвета топлёного молока, мягкий шелковый шарф, небрежно закинутый на одно плечо, а волосы, обыкновенно собранные в строгий рабочий пучок, сегодня были распущены и лежали по плечам волной.
Я загляделся, растеряв все заготовленные слова, просто стоял и смотрел, как же она хороша и как ей идёт.
— Ну что, — Олеся улыбнулась, поймав мой откровенно залипший взгляд, и от этой улыбки в прихожей словно прибавилось света. — Куда ты меня ведёшь в такую несусветную рань? Я из-за тебя даже кофе выпить не успела, бессердечный.