Страница 37 из 42
Следом от Гольдмана пожаловал господин с грозовым вараном, редкой эфирной породы, чешуя которого при волнении искрила синими разрядами. Варан хандрил и отказывался греться под лампой. Я осмотрел зверя и нашёл банальное для экзотики, хозяин держал террариум у сквозняка, и теплолюбивая рептилия попросту мёрзла, оттого и тускнела. Совет был копеечный, переставить лампу и заткнуть щель, но консультация по гольдмановскому тарифу всё равно вылилась в восемь тысяч. Господин остался доволен, что отделался так легко.
К полудню очередь не редела, и мы урвали минут пять на перекус стоя. Ксюша сунула мне бутерброд, я жевал его одной рукой, заполняя карту другой, и думал об Олесе и о субботе, до которой оставалось ещё непозволительно далеко. За стеной у Валентины Степановны томилось в печи что-то коричное, и от этого запаха работать делалось и слаще, и тяжелее разом. Я загнал мысли о выходном подальше и взялся за следующего.
Был и нервный молодой человек с хрустальной черепахой, у которой пошла трещина по краю панциря. Тут я повозился, зачистил скол, наложил эфирный герметик, который у меня держался в шкафу для особых случаев, проложил армирующую сетку. Работа тонкая, на полчаса, и потянула на двадцать с лишним тысяч, но черепаху я спас от медленной беды, а это дороже любых денег, хоть по пятикратному тарифу, хоть как.
Между делом протекли ещё двое гольдмановских, пугливая грифонья самка с обломанным когтем, которой я подпилил и залечил роговой край, и важный эфирный кот-перс с начавшейся катарактой, которому я подправил мутнеющую плёнку на хрусталике. Касса от их пятикратных чеков пухла на глазах, перекрывая за час то, что прежде мы вытягивали за целый день.
А в полную противоположность всему этому сапфирово-хрустальному великолепию поступил обыкновенный дворовый кот, драный, боевой, с разорванным ухом. Хозяин, мужичок из соседнего двора, держал его на вытянутых руках вместе с консервной банкой, в которой намертво застряла кошачья лапа. Кот, видать, позарился на остатки тушёнки, сунул лапу глубоко, обратно вытащить не сумел и от ужаса только распёр когти, заклинив себя в жести окончательно.
— Доктор, выручай, — взмолился мужичок. — Третий час так гуляет, орёт дурным голосом, ни я, ни жена снять не можем, только хуже делаем.
Маслом тут было не обойтись, банка сидела как влитая. Я кивнул Сане.
— Тащи ножовку по металлу. Будем пилить.
Саня оживился, слесарные подвиги он любил куда больше, чем мытьё полов, он мигом приволок инструмент, и вдвоём мы провернули небольшую слесарно-хирургическую операцию. Я держал упирающегося кота и фиксировал лапу, чтобы тот в панике не задел себе артерию, Саня под моим присмотром аккуратно перепиливал жесть с двух сторон. Кот всё это время поносил нас на своём, кошачьем, и я мысленно переводил его виртуозный монолог, не краснея лишь в силу прожитых лет. Наконец банка хрустнула и развалилась надвое, лапа вышла целой и невредимой, только примятой. Кот вырвался, забился под кушетку и оттуда обложил спасителей последними словами.
— Триста рублей, — сказал я ошалевшему после шиншиллы и черепахи от такой дешевизны хозяину. — За работу и за нервы, мои и кошачьи. И тушёнку впредь убирайте повыше, на антресоль.
А под самый занавес дня случился попугай.
Крупный эфирный жако, угольно-серый, с умными недобрыми глазами-бусинами, прибыл в роскошной клетке вместе с заплаканной хозяйкой. Стоило мне наклониться к нему, как птица распушилась, набрала полную грудь воздуха и выдала тираду такого отборного, виртуозного мата, что Саня выронил швабру, а Ксюша на всякий случай зажала уши Шипучке. Ругался жако не кое-как, а с чувством, с расстановкой, с богатой интонацией, и притом чужим скрипучим мужским голосом.
— Это он голосом моего бывшего, — всхлипнула хозяйка, пунцовая от стыда. — Слово в слово, точь-в-точь. Тот так орал перед самым разводом, каждый божий вечер. Я уж и тряпкой клетку накрываю, и в чулан уношу, без толку. Соседи в стенку стучат, участковый дважды приходил на жалобы.
Я осмотрел птицу. Жако был здоров как бык, проблема сидела не в теле, а в эфирной памяти.
— Звукоподражание у жако завязано на отдельный эфирный канал, — объяснил я. — Ваш красавец намертво записал самый громкий и яркий эпизод своей жизни и теперь крутит его на повторе, как заевшую пластинку. Само не сотрётся, хоть сто лет ждите. Но есть капли, мягкий блокатор эфирного звукоподражания. Немым его они не сделают, «привет» и «хороший птиц» он говорить сможет. А вот доступ к той старой громкой записи приглушат, и через месяц-полтора ваш бывший наконец-то замолчит.
Хозяйка чуть не расплакалась уже от облегчения и ушла, прижимая к груди клетку с присмиревшим сквернословом и заветный пузырёк капель.
К позднему вечеру клиника опустела. Ксюша перевернула табличку на «закрыто», доплелась до стула и устало потёрла виски. Саня не стал даже искать стул, он просто сполз спиной по стене на пол и вытянул гудящие ноги поперёк прохода.
— Всё, — объявил он куда-то в потолок. — Я умер. Официально, со справкой. Ноги не ходят, руки не держат, мозг отключился ещё на коте с банкой. Хороните меня вот прямо тут, под прейскурантом.
Я и сам был выжат досуха. День без Денисова стоил нам троим двойной нормы, и поясница ныла так заунывно, что я всерьёз прикидывал, не лечь ли рядом с Саней и не помереть ли за компанию.
Ксюша между тем, кряхтя по-старушечьи, отперла сейф под стойкой, выгребла дневную выручку вместе со всем, что копилось там неделями, и принялась за свой вечерний ритуал, пересчёт. Разложила купюры по пачкам, разгладила уголки, защёлкала клавишами калькулятора. Я наблюдал за ней вполглаза, лениво прикидывая, дотянем ли мы сегодня хотя бы до миллиона восьмисот.
Калькулятор пискнул, подбивая итог. Ксюша замерла. Потом моргнула, посмотрела на экранчик ещё раз, пересчитала верхнюю пачку заново, и глаза у неё сделались круглыми, точь-в-точь как у того жако.
— Михаил Алексеевич… — прошептала она. — Саня…
— Чё там? — Саня приоткрыл один глаз. — Опять не бьётся касса? Опять недостача?
Ксюша подняла на нас сияющие, влажные глаза и проговорила медленно, раздельно, словно боялась спугнуть саму цифру:
— Два миллиона. И сверху ещё десять тысяч. Ровно. У нас в сейфе ровно два миллиона десять тысяч рублей.
В приёмной повисла тишина.
А потом Саня взвился с пола, будто и не помирал.
— Сколько⁈ — заорал он на всю клинику. — Два лимона⁈ Ксюха, не шути так с уставшим человеком, я ж не выдержу! Пересчитала, точно⁈