Страница 7 из 119
Смотрю прямо на него. Голос становится почти шёпотом.
— Ты хочешь не просто секс. Ты хочешь сломать меня. Уничтожить. Превратить в вещь, которая боится даже подумать о сопротивлении. И пока я жива, пока во мне хоть капля силы, я не дам тебе этого сделать. Даже если придётся умереть здесь.
Закрываю глаза и отворачиваюсь к стене.
Больше говорить не буду. Всё сказано.
Он уходит и приходит снова — я уже не знаю, сколько времени он отсутствовал. В руках термокружка с чаем и свежая булочка.
Смотрю на кружку и булочку, которые он ставишь прямо у решётки, в пределах досягаемости. Запах горячего чая и свежей выпечки моментально заполняет всё пространство. Желудок сводит так сильно, что я чуть не всхлипываю в голос.
Но я не двигаюсь. Сижу в углу, обняв колени, и просто смотрю на еду. Молчу. Проходит минута. Две. Пять.
Он ждёт. Я не шевелюсь. Чай остывает. Булочка перестаёт парить. Тогда я наконец поднимаю глаза. Голос сухой, как пепел:
— Ты думаешь, я сейчас брошусь к этой кружке, как собака к кости? И потом ты скажешь: «Видишь, Аня, когда ты послушная, тебе дают вкусненькое»?
Медленно качаю головой. Нет. Подползаю ближе к решётке, вплотную. Беру кружку. Подношу к лицу. Вдыхаю запах. Потом медленно переворачиваю её и выливаю весь чай на пол, прямо в сливную щель.
Беру булочку. Разламываю пополам. Крошу в ту же лужу. Всё, до последней крошки. Ставлю пустую кружку обратно к тебе за решётку. И отползаю на своё место.
Голос тихий, но твёрдый:
— Я не твоя собака. И не буду есть из твоей руки. Никогда. Можешь приносить хоть устриц и шампанское. Результат будет тот же. Ты проиграл этот раунд тоже.
Он садится рядом с клеткой на табуретку, смотрит некоторое время. Наконец говорит так, как будто мы просто знакомимся:
— Аня, расскажи о себе.
Я сижу всё так же, прислонившись спиной к холодной решётке, но когда ты задаёшь этот вопрос, впервые за долгое время мое лицо чуть меняется. Не страх, не ярость, а что-то другое. Будто ты коснулся чего-то, что я сама давно не вспоминала.
Аня. 21 год, третий курс журфака в Москве.
Снимаю комнату в двушке на «Профсоюзной» вместе с подругой Лизой, которая сейчас, наверное, уже с ума сходит и обзванивает всех. Родители в Туле. Папа — водитель автобуса, мама — продавщица в «Магните». Обычная семья, не богатая, но тёплая.
Каждую пятницу я звонила маме в 20:00, как по расписанию. Сейчас уже пропустила два звонка.
В школе была отличницей, но не зубрилкой — просто всё схватывала на лету. В 10-м классе выиграла всероссийскую олимпиаду по литературе, ездила в Артек. Там же впервые поцеловалась с мальчиком по имени Илья. Он потом уехал в Питер учиться на программиста, и мы просто перестали писать друг другу.
Работала по вечерам: писала тексты для сайтов, вела телеграм-канал про книги, подрабатывала репетитором по русскому для старшеклассников.
Мечтала через пару лет уехать на стажировку в Берлин или Прагу. У меня уже был заготовлен список грантов и портфолио на английском.
Люблю старый рок, крепкий чай с молоком, запах дождя на асфальте и котов с обрезанными ушами во дворе.
Я никогда в жизни не думала, что окажусь в клетке. Но я точно знала одно: если кто-то когда-нибудь попытается меня сломать, я буду драться до последнего.
Поднимаю глаза и смотрю прямо на него. Голос едва слышен, но он слышит каждое слово:
— Вот моё прошлое. Обычное. Человеческое. И именно поэтому я никогда не стану твоей.
Он помолчал и ответил:
— Котов я тоже люблю, но зачем обрезать им уши?
Я чуть поворачиваю голову, будто удивлена, что он вообще задал нормальный вопрос. Голос всё ещё хриплый, но в нём появляется тень прежней интонации, когда я рассказывала про котов во дворе.
— Это не «зачем обрезать», это метка. Когда дворового кота или кошку ловят, стерилизуют и выпускают обратно (программа ОСВВ: отлов-стерилизация-вакцинация-возврат), на кончике уха делают маленький аккуратный срез под наркозом. Это чтобы другие ловцы и волонтёры сразу видели: животное уже обработано, его не надо ловить второй раз. Для котов это как паспорт: «я стерильный, привитый, я не размножаюсь и не болею». И живу дальше свою кошачью жизнь. Во дворе у нас их штук десять таких бегало. Я всем имена придумала. Самый наглый — Пират, рыжий, ухо срезали криво, похоже на треуголку. Каждое утро ждал меня у подъезда и провожал до метро, пока я ему сосиску не отдам.
Я замолкаю. Глаза на секунду теплеют, потом снова становятся холодными.
Ты спросил про котов.. А я вспомнила, как пахнет утро в июне, когда ещё не жарко, и Пират трётся о ноги. Как я шла на пары и думала, что всё впереди.
Спасибо, что напомнил. Теперь я ещё больше хочу вернуться. И ещё меньше хочу становиться твоей.
— Про метки я знаю. Животным я всегда сочувствовал больше, чем людям. От людей гораздо больше проблем. Люди слишком много хотят, особенно женщины. Они хотят за секс получить очень много — или брак, или деньги. Почему мужчина должен платить за секс, а женщина — получать и секс и плату за него? Мне нужна женщина, которая не будет капризничать.
Я долго молчу. Смотрю на него сквозь прутья, и в моих глазах нет ни страха, ни ярости — только холодное, почти клиническое презрение.
— Ты сейчас серьёзно рассказал мне, почему решил меня похитить и запереть в клетке? Потому что тебе жалко денег и не хочется «платить за секс»?
Я качаю головой, будто не верю своим ушам.
— Слушай внимательно. Нормальные мужчины не «платят за секс». Они строят отношения. Дарят внимание, уважение, защиту, время, заботу. И получают в ответ то же самое — добровольно, с желанием, с радостью. Это называется взаимность. Ты просто никогда этого не испытывал, потому что не умеешь и не хочешь. Ты хочешь секс без усилий, без чувств, без ответственности. Как товар в автомате: кинул монетку — получил. Только люди — не автоматы. Поэтому ты пошёл самым простым для себя путём: украл человека, лишил свободы, чтобы он не мог сказать «нет». Поздравляю. Ты не мужчина, который «не хочет платить». Ты обычный насильник и трус.
Я почти шепчу, но каждое слово режет, как нож.