Страница 39 из 119
6. Политика.Когда он хотел «нормальных разговоров», он часто заводил тему политики. Я помню то, что он говорил почти дословно, потому что это было редкими моментами, когда он звучал как нормальный человек, и я не могла не согласиться с ним. Позиция у него была чёткая: антивоенная, антипутинская, антиимперская. Он ненавидел власть, цензуру, войну, пропаганду. Это было искренне. Он говорил мне тихо. В спальне. Когда думал, что я «привыкаю».
О войне: «Эта война — преступление. Путин сошёл с ума. Империя в голове. Хотят "величие" — а получают гробы. Я не поеду никогда. Если призовут — уеду. Или сдамся. Лучше плен, чем убивать или быть убитым».
О Путине и власти: «Власть — клетка. Для всех. Они держат народ в страхе. Цензура, ложь, тюрьмы. Я ненавижу это. Но они делают ложь нормой». Ирония — он говорил это мне, сидевшей в его клетке.
О пропаганде: «Российское телевидение — яд. Люди верят, что "враги кругом", что "мы великие". А мы — в дерьме. По уши. Я не смотрю никогда. Только книги. Правда там». Здесь он как-то даже вспомнил анекдот о дедушке, который объясняет внуку, почему тот его часто видит с книгой и редко — с газетой: потому, что книги делают человека умным, а газеты — нервным.
О будущем России: «Россия могла бы быть свободной. Без него. Без империи. С нормальными людьми. Но они боятся. Все. Даже я боялся раньше».
Однажды он с удовольствием рассказал о том, как в декабре 2025 г. неизвестные хакеры взломали реестр военнообязанных и, видимо, надолго парализовали его работу. «Так им, козлам, и надо» — говорил он на редкость весело. Как оказалось, он был специалистом в области сетевой безопасности, и его особенно раздражали коллеги, которые работали в интересах цензуры или слежения за гражданами. Он считал, что они позорят и предают профессию и даже сравнивал их с автомобильными инженерами, которые проектировали газенвагены (Газенваген — автомобиль с фургоном, в который проведен выхлопной газ от двигателя для уничтожения запертых в фургоне людей, применялись в фашистской Германии и предположительно НКВД СССР — прим.). Те же, кто делал реестр военнообязанных были, по его словам, еще и идиотами, нарушавшими элементарные правила безопасности.
Он рассказывал мне новости, которые я пропустила в подвале. С особым восхищением он рассказал, как в феврале Илон Маск отключил российской армии связь через Starlink. «Маск молодец. Настоящий технарь. Защищает мир, не даёт использовать связь для войны». Я думала: «Маск мир защищает, он — герой. А ты — мой ад».
Он говорил все это и смотрел на меня. Ждал реакции. Я молчала. Или кивала. Внешне. Внутри я была согласна со всем сказанным, но думала: «Ты говоришь о свободе. А я — в клетке. Твоей».
7. Будущее. Самая опасная тема. Он строил планы: «Представь: мы уедем. Например, в Южную Америку. Я буду работать удаленно. Тепло, солнце, фрукты и Путина нет. Только мы. Навсегда. Купим маленький дом. Разведем котов. Ты родишь мне ребёнка. А в России заниматься журналистикой всерьез тебе все равно не дадут». Я молчала. Думала: «Ты хочешь клетку в другом месте». Я кивала и говорила: «Хорошо». А внутри считала дни до побега.
Эти разговоры были его способом сделать всё «нормальным». Он хотел не просто жертву — он хотел «отношения». А я использовала каждое слово, чтобы изучать его, искать слабые места и оставаться живой внутри.
Самое странное: иногда, на секунду, я почти забывала, кто он. Пока он не вставал и не напоминал своим взглядом или рукой на моём горле. Разговоры были. Но за каждым словом стояла клетка. И мы оба это знали.
Ирония наших разговоров была в том, что одной из их центральных тем была тема свободы. И он, безусловно, был за свободу во всех смыслах. Только я у него почему-то права на свободу не имела. Я думала: «Ты — мой личный Большой Брат. С книгой о свободе».
Котёнок Пирамидон жил с нами. Однажды он забился мне под мышку и заснул. Он сел рядом, гладил его и впервые за всё время сказал тихо: «Я ведь тоже когда-то был таким. Просто никто не взял домой». Я посмотрела на него и на секунду увидела не похитителя, а человека. И тут же вспомнила, что он сам забрал у меня дом. И всё встало на место. Он мне никогда не нравился. Ни как мужчина. Ни как человек. Он был моим тюремщиком. И оставался им до последнего дня. Даже когда говорил о котах и ставил «Звезду по имени Солнце».