Страница 32 из 68
Трещина
1
Я шарилась по Южной Тушке с гитарой и билетом до Петрозаводска.
— Экскюзе муа, – вдруг услышала я и обернулась.
За мной стоял афрофранцуз в растаманском берете.
— Экскюзе муа, – извинился он, – где водка-стадия?
— Чего?!
— Водка, – для дураков повторил афрофранцуз. – Ста-ди-я!
У меня готов был честный ответ, но тут он достал мятую карту метро. Встряхнул ее и разгладил розовой подушечкой пальца.
— Вуаля! Водка-ста..
— Понятно.
Я посадила его на метро, и он наверняка счастливо добрался до «Водного стадиона».
Меня трясло.
*
Три недели назад я его потеряла.
Мы гуляли по Волоколамке, и я ему обо всем рассказывала.
О том, что когда-то его любила. В детстве, когда он приходил с работы и подбрасывал вверх, к оранжевой люстре. Мы так здоровались.
О том, как он учил меня водить машину. Мне было лет тринадцать.
А потом что-то переменилось, и об этом я тоже рассказывала. О том, чего делать не стоило.
Прижимать мой затылок к спине за волосы, когда я отказывалась отвечать на вопросы.
Разбивать губу или швырять маму через полквартиры. Ну и так далее.
Вообще-то я давно не жила с ним под одной крышей. Семь лет назад я перекрасилась в черный, перевелась на вечерку, достала зеленый сорокалитровый рюкзак и курьерила по морозной Москве и за ее пределами.
Перебралась к подруге и три месяца спала рядом с ней на круглом икеевском матрасе.
Встретила Лёвку и влюбилась. Мне было девятнадцать, и только с ним до меня дошло, что не все мужчины бьют своих жен.
Переехала к нему, согрелась между трескучим паркетом и желтой лампочкой Ильича.
Похулиганила в загсе.
И успокоилась.
Но общаться с отцом продолжала. Если бы было только плохое, было бы проще. Когда плохое и хорошее идут вместе, а ты между ними – это ловушка.
— Пап, – сказала я, – ты это. Не звони мне больше и не пиши. Я не хочу с тобой общаться.
Родителей теряют по-разному.
..Я вернулась домой, и Лёвка спросил меня:
— Ну что?
— Все, – сказала я, – все.
Лёвка не верил:
— Ты каждый раз говоришь, что все, Марь.
Он имеет право не верить: бывало, я по телефону посылала отца прямо при нем.
— Нет, – ответила я, – теперь точно все.
Потому что в этот раз я не посылала.
*
На следующий день я спустилась в пахнущий спиртом и смородиной осенний двор и за час выкурила пачку сигарет. Я курила впервые за четыре года: бросила, как только переехала к Лёвке жить. Сейчас, за эти три недели, я выкурила, наверное, сотню пачек: возводила стену дыма между тем днем и собой сегодняшней. А еще – между собой и предстоящими днями. Сквозь дым я видела, что меня ждет.
Прозрение.
Треснуло что-то, что раньше одновременно перекрывало мне вид, но и защищало. Теперь защиты не предвидится. Один за одним начнут проступать картинки, которые сознание тщательно заштриховывало. И писало поверх фразы, которые спасали глупостью и пошлостью своей. Например, что виновата сама.
Штукатурка сыпалась.
2
В Петрозаводск я приехала повидать друга Веника, а заодно – сходить на фестиваль «Кислород» в шестидесяти километрах. А если честно – перезагрузиться. В меня вселилось перекати-поле – я села в поезд.
Посреди ночи возникла голова какого-то дядьки.
— Девушка! Девушка, золотая! Вы бы матрас постелили!
— Постелила бы, – ответила я.
Под головой у меня лежал рюкзак, в ногах – сложенное пальто.
— Девушка, – через пару минут голова снова появилась из-за ярко-синей полки. Как пародия на солнце и океан. – У вас пилочки не будет? Девушка, золотая!
— А вам зачем?
Дядька залез в карман рубашки и достал какую-то металлоконструкцию. Она оказалась «нокией» без заднего корпуса.
— Да симку вынуть. Поковырять надо.
Для наглядности он от души ковырнул пальцем воздух. Я достала пальто и накрылась им с головой.
*
Веник встретил меня, как всегда, колючей бородой и богатырским объятием.
— Как сам?
— Нормас.
— Ленка?
— Ну.
— Все так же?
— Ага.
— Дебил.
Он не изменился: все так же любит жену и гуляет направо и налево. Но меня он никогда не клеил, и за это я его люблю. И, пожалуй, еще за то, что жена в неведении.
Я остановилась не у них, а в хостеле: дважды в неделю стою на ресепшене и живу бесплатно.
На фестивале я нашла вегетарианскую палатку. Люди подходят, нюхают, морщатся и уходят.
— А с тофу есть бутерброды? – спрашиваю парня за стойкой.
— Кончились.
— Плохо, – говорю и зависаю: как-то невежливо прозвучало.
— Печально, – подсказывает парень.
Мы смеемся.
Он продает мне соевый бургер и долго бегает за сдачей.
— Я с Москвы, – говорю и показываю кавычки.
— Я сам «с Москвы», – он тоже показывает кавычки, – в Пэтэзэ только полгода как.
В десять вечера я иду вдоль кордонов. Он меня догоняет.
— Приходите к нам в «Траву»!
Пока загружались в автобус, пошел дождь.
— Меня тут клеил один малолетка, – говорю, – хотя и знал, что у меня муж есть. Люди дебилы.
— Да, есть такое, – соглашается Юра, – дебилы.
Сам он когда-то был в браке, а теперь от брака осталась не замененная вовремя лампочка и печаль в выпуклых Юриных глазах.
— Я для себя понял, – говорит он, – если мужчина и женщина расходятся, то это не хорошо и не плохо, это нормально.
— Тебе лет-то сколько? – смеюсь. Мужчина и женщина, тоже мне.
— Не помню. Двадцать девять, что ли.
Слово за слово, шутка за шутку мы идем в кафе, только не в «Траву» – то уже закрылось, а куда-то, где до одиннадцати. Договорили не обо всем.
Кафе утыкано ретрофотками, букинистикой и зелеными салфетками с надписью «Хочешь познакомиться – положи себе на стол». Бармен здоровается с Юрой за руку.
— Видишь девушку на фотографии? – говорит Юра. – Она похожа на мою бывшую супругу. Я как увидел, глаза протер. А потом смотрю – у нее грудь голая!
Я отодвигаю пленочный фотик, лежащий перед фотографией в стратегическом месте.
— И правда. У моей подруги похожая.
— Что похожая?!
— Фотокамера.
Я беру двойной черный кофе и прошу Юру не обращать на меня внимания: он что-то говорил про «мужской желудок», а в меня ничего не лезет. От переизбытка впечатлений я почти парю над скамейкой.
— Я раньше много автостопом ездил, – рассказывает Юра. – Всю Россию объездил. Выходишь, бывает, один на трассу, да в зиму, да в одно лицо. Возвращаешься во-от с такой бородой – и сразу как процессор поменяли.