Страница 30 из 68
Сходня
1
Я сидела на кухне, когда она позвонила.
— Привет, это Лу. У меня новый номер.
— Что случилось?
— Лешего помнишь? Со Сходни который?
— Ну, помню. И?
— Его сбила фура. Ампутация кисти. И что-то с головой. Сходненские спрашивают. Приедем?
2
С Лешим я познакомилась на Чистых прудах. Я несла проездной из универа для Лу, а она мне – двести рублей.
Обычно мы встречались у нее в районе.
«Давай резче встречаться, – говорила она. – А то за мной заржавеет».
«Я тебе что, мужик на свидании? – отвечала я. – Ждать тебя чести дофига».
Тем не менее я ни разу не ушла с красно-зеленой Преобраги. Очень тут воздух умиротворяющий. Притом не снотворный.
Но в этот раз что-то пошло не так, и вместо Преобраги случились Чистяки.
— Ать!
Меня нагнал парень в шляпе и плаще. Он был коротко стрижен и выглядел по-чикагски и по-говнарски одновременно.
— Ну, – сказала я, – привет.
— Я Леший. А ты?
— А я Марго.
— А кого ждешь?
— Подругу.
— А я девушку. Любу жду.
Я что-то заподозрила.
— Какую Любу?
— Готичную. На той неделе познакомились.
Он раскрыл телефон-раскладушку и сунул мне под нос. На рабочем столе на фоне Введенского кладбища стояла Лу. На ней был белый грим, черная юбка и шляпа Лешего.
3
С Лешим у них ничего не вышло, потому что Лу мечтала о длинноволосом парне, а Леший только что дембельнулся. Я предположила, что хайр – это повод, а причина, видимо, в другом. Но Лу не слушала.
— Ты, Марго, оставь-ка свой фрейдизм. Нет хайра – нет любви.
Мы сидели на Преобраге у Моссовета, и я слышала запах ее белой пудры. Не духов, а именно пудры, густой, порошковой, даже волокнистой какой-то. Пудра делает Лу земной, хотя готы добиваются обратного. Но что поделать: грим – тоже материя.
— Знаешь, – сказала Лу, – которые на Сходне тусят, те ж во сне умирают. Не слышала?
— Не-а.
— Ну теперь знаешь. Адовый район у нас. Тебе не страшно?
Я покачала головой:
— Тушка – вот мой район. На Сходне я работаю.
На Преобраге солнечно. Лу не вписывается в родной пейзаж. Тут даже кладбище красное, лубочное какое-то. И листья зеленые.
4
Мое лето – пыльное, книжное. Позади смена в полуподвале, позади «роллтон» в жестяной кружке (тронешь – ошпаришься, не обожжешься!) и рожок в совковом кинотеатре. Мне восемнадцать, и я в последний раз взяла проездные. Перевелась на вечерку. Сходня – место, где судно пристает к берегу или человек может спуститься к воде.
Я иду к переходу, чувствуя, что губы холодные. Это значит – устала.
Небо тяжелое. И только в переходе – жизнь и движение. Там Леший носится со шляпой и аскает под «Гражданку» и «КиШа».
— Чего с зубами у тебя? – спросила я.
— За девушку вступился. На Ховринке.
Леший нааскал мне на проездной, который за Лу заржавел. И еще полтинник остался.
Мы пошли в стекляшку.
— А дайте пиво «Старый хмельник»! – пропел он.
Тогда эта шутка еще прокатывала.
5
— Ого ты изменилась!
Мы не виделись около двух лет.
— Кто б говорил.
На ней – ни грима, ни черноты. Вся бордово-изумрудно-каштановая, только на висках две красные прядки. Немилосердно выдают прошлое.
Мы перелезаем через забор и шлепаем в сторону Менжинского. «С головой что-то», как Лу сказала по телефону, – значит, лежит он в психиатрии.
— О чем думаешь? – Лу спрашивает.
— О том, что сегодня мы повзрослеем.
На проходной нас пустили легко и сердито. Левченко? Двадцать пять лет? По лестнице и направо. У желтой стены толкается кучка сходненских.
— А Клава-то не пришла, – говорят.
Леший месяц встречался с девушкой, но серьезного ничего. Теперь Клава в двусмысленном положении. Как ни поступит – все равно врагом окажется.
Из палаты выходит группа ребят. Лу толкает меня.
..Леший худ, бел и рассеян. Он изрядно зарос: ему идет хайр, идет худоба, идет долбанутость в глазах.
Мы принесли ему детскую питашку и воды – таблетки обезвоживают, и воду так и хлебают, из горла, с треском сминаемой бутылки – стеклянную тару нельзя, только пластиковую.
— Что ж ты так, Лёх, – говорит Лу.
— Мастер я, – отвечает Леший и улыбается.
— Какой мастер?
— Дурацкий. Вот чего получилось.
Он вытягивает вперед обе руки. Правую кисть. И левый рукав белой больничной рубахи.
Лу сидит у него в ногах, я – у изголовья. Леший смотрит на меня и вежливо моргает. Смотрит на нее и решает встать.
— Тихо, тихо, – мы укладываем его обратно.
Лу наклоняется к нему:
— Ты ж понимаешь, отчего это все? А, Лёх? Не будешь больше?
Леший улыбается. Слегка виновато, потому что неловко ему от замечания, – не надо пить. Замечания, да еще такого мягкого, нежного. Сестринского.
Он хватает ее длинный бордовый свитер. Открывается дверь, а в ней Варя. Мелкая белобрысая девочка в очках.
— Пошустрее давайте, – говорит она. – Уже пять. А мне с ним дежурить.
Леший смотрит на Лу.
6
— Мне надо тебе сказать кое-что, – говорю.
Мы сидим на заборе, уже за оградой. Забор, кажется, покрашен, но я об этом не думаю. Потом о едкой зелени и ацетоне вспомню.
— Ну, говори.
— Не, не буду. Мы посремся.
Я смотрю на нее – и не могу не смотреть. Но и смотреть на нее противно. Она меня бесит.
Бесит то, что она в зеленых лосинах и красном свитере. Не сами шмотки, а тот факт, что она их надела.
Бесит каштановый начес на голове.
Бесят даже ее губы – чем-то намазанные, бесформенные и от этого еще опаснее.
И мне нужно это сказать. Но я не могу.
— Так, – говорит Лу, – хватит. Пускай посремся. Хоть веселее будет.
Я сдаюсь.
— Ладно. Не надо тебе к нему приезжать.
— С хера ли?!
— С хера ли. Димасу привет передавай.
Лу долго сидит молча. Перебирает пальцами красную прядку. Ковыряет землю резиновым сапогом.
— Расслабься, – наконец говорит она. – Он же бредит. Не думаю, что серьезно он это все.
7
Лешего забрала домой Варя, белобрысая девочка. Лу всегда раздражали ее белые брови и ресницы. Она считает, что они делают Варю злой. «Отодвиньтесь, – передразнивала она ее. – Поближе к Лёшичке сяду..»
Мы опять у нее на Преобраге. Тут все по-прежнему, только благоустройство. Асфальт – поле вспаханное.
— Вот такие дела, – говорит Лу. – Клава – что Клава? Да и я ни при чем. А вот эта овца с бровями.. То есть без них.. То есть и не овца, конечно.
— А что она?