Страница 22 из 68
— Да, – вздохнула Таня, и мне показалось, что она сейчас заплачет, – поезд на Сахалин будет в конце недели.
— Я тоже пойду. Добровольцем, – услышал я свой собственный голос.
Над бревнами повисла тишина. Гурик пихнул меня в бок. Я смотрел на Таню. Глаза ее округлились, в них мелькнул испуг, смешанный с недоверием.
— Опа, вот это номер, – Киря громко хлопнул себя ладонями по бедрам и поднялся с корточек. Вид у него был такой, будто сейчас он повалит меня лицом на землю и начнет пинать. – Вот так герой – штаны с дырой! Тебе сколько годиков-то, маленький? Туда ведь малышей не берут.
Я перевел взгляд на девочек.
— Набор с шестнадцати лет, – подсказала Таня.
— Ну вот.. Как раз, – смутившись, сказал я и почувствовал, как Гурик еще раз пихнул меня локтем.
На этот раз я в ответ со всей силы толкнул его в ответ, он крякнул и затих.
— Че ты гонишь, тебе же нет шестнадцати, – хохотнул Серый.
— Да иди ты, – огрызнулся я. – Тебе паспорт показать?
— Да че мне твой паспорт, у тебя на роже написано..
— Ну все, хватит. Дегенераты, – Таня встала и начала осторожно спускаться с бревен. – Ты когда едешь записываться? – обернулась она ко мне.
— Ну.. Не знаю.. Завтра, – промычал я.
— Давай послезавтра? – попросила она. – Я с тобой поеду.
Я ошарашенно кивнул. Таня развернулась и, ни с кем не прощаясь, пошла в поселок. Парни молча смотрели ей вслед. Лиля тоже соскочила вниз, состроила рожу Кире, который от недоумения только хлопал глазами, и побежала за подругой.
— Пошли, – шепнул мне Гурик. – Ща бить будут.
— Пофиг, – ответил я.
Во мне созрела какая-то мрачная уверенность в себе и собственной взрослости. Видимо, она передалась окружающим, потому что поселковые переглянулись, а потом Киря спросил:
— Ты че, реально поедешь записываться?
— Реально, – ответил я.
Он покачал головой.
— Ну ты без башни.
Серый добавил:
— Батин брат механиком в Сирии был. Вернулся без ног. Еле с того света вытянули.
— А давайте костер жечь? – предложил вдруг Гурик и достал из сумки сосиски. – Жрать охота.
— О, ништяк, – оживились парни, – закусон будет. У нас тут это.. – Серый вытащил из пластикового пакета полторашку пива. – Пивас.
Он непроизвольно улыбнулся, и я почувствовал, как мое лицо растягивается в ответной улыбке.
Ночью в постели мне никак не удавалось заснуть. Пивное послевкусие горчило во рту. Как только я закрывал глаза, кровать начинала быстро-быстро вращаться, и внутренности подступали к горлу, как будто я уже был на борту эсминца, попавшего в шторм. Поэтому я лежал и пялился в темноту, пытаясь осмыслить все произошедшее за день. Я думал о том, как все вокруг вдруг резко изменилось, будто война, как кислота, плеснула из телевизора и покорежила внешний вид привычных вещей, и моя жизнь, такая понятная и беззаботная еще утром, вдруг тоже в одночасье превратилась в какую-то другую, с большим и пугающим неизвестным впереди. Я вспоминал ту картинку из новостей и свое странное, почти счастливое ощущение, которое накатило на меня днем, и пытался вызвать его повторно, чтобы придать себе бодрости. Ничего не получалось – вместо этого я испытывал томительный страх, отвращение к себе, сдуру сболтнувшему лишнего, и стыд. Особенно жгучим был стыд – думая о влажных печальных Таниных глазах, я чувствовал, как щеки заливаются пылающим румянцем. Я ругал себя последними словами. Было понятно, что я не могу и, что важнее, не хочу ехать никуда добровольцем, но теперь все так запуталось, что нужно было искать правдоподобную причину, чтобы снять с себя обещание и не опозориться в глазах ребят. Под утро я наконец нашел спасительную соломинку – деда, за которым нужно ухаживать, и решил обыграть ситуацию так, что мне не на кого его оставить (что было правдой), и, надеясь, что на следующий день, может быть, никто не вспомнит о разговоре на бревнах, с чуть полегчавшим сердцем заснул.
Проснулся я от жуткого грохота. На ходу натягивая штаны, выскочил в кухню и увидел деда, сидящего на полу рядом с перевернутой деревянной приступкой, которую он использовал для того, чтобы дотягиваться до верхних полок кухонных шкафов. По полу были рассыпаны осколки бабушкиных сервизных чашек, голубых, с золотым кантиком.
— Етить-колотить, – раздосадовано бурчал дед. – Ну что ты будешь делать!
— Ты цел, дед? – я присел рядом на корточки.
— Да цел, цел, – пыхтел он, поднимаясь, – что мне сделается-то. Чаю вот хотел попить по-человечески, повод-то ведь какой..
— Какой еще повод? – насторожился я.
Вместо ответа дед шагнул ко мне и обнял. Я отшатнулся. Такое проявление любви с его стороны было мне в новинку. «Похоже, нажрался, да не на шутку», – подумал я. Однако от деда ничем не пахло. Выпустив меня из своих костлявых объятий, он ткнул пальцем в сторону стола.
— Садись. Так попьем. Вот ведь ситуация! Ты сам решил или надоумил кто?
— Что-то я не понимаю.. Ты о чем? – внутренности снова всколыхнулись, и я присел на старенький шаткий стул.
— Так все говорят, ты в добровольцы решил податься.
— Кто все? – испугался я.
— Ну кто, – закатил глаза дед и начал длинно перечислять, кого из поселковых он утром встретил и с кем успел эту новость обсудить. – Вот и думаю, – закончил он, – ситуация получается.. Все знают, один я не в курсе.
Я закрыл лицо руками. Ужас и отчаяние обожгли меня, как будто кто-то перевернул стакан кипятка мне за шиворот.
— Дед, ты все не так понял.. – бормотал я.
— Чего не понял? Ты говорил или не говорил, что в добровольцы пойдешь?
— Ну говорил..
— Ну так че тут понимать-то? Или передумал?
Я опустил глаза и качнул головой.
— Прально, Митька, – одобрительно закивал дед, – мужик сказал – мужик сделал. Дело твое правое, поедешь, повоюешь, приструнишь узкоглазых, вернешься домой, – он рассуждал так буднично, как будто речь шла о поездке на затон на рыбалку. – Молодец! Хошь, я те дробовик подарю?
Я закусил кулак зубами и еще раз качнул головой.
— Прально, – еще раз поддакнул дед, – пусть у меня будет. Вдруг до нас докатит, хоть будет чем отбиться. А давай-ка за такое дело – по одной, – подмигнул он и потянулся к шкафу. – Стопарики достанешь?
Я вскочил с места и выбежал из кухни. Мне надо было срочно увидеть Гурика.
— Ну вот зачем было трепать..