Страница 53 из 90
Владимир Орестов Кто откроет эту дверь?
В коридор выходит четыре двери.
Одна – ведет на кухню.
Вторая – в спальню.
Третья – в туалет.
Четвертая же практически всегда закрыта.
Иногда я захожу туда – в комнату без единого окна – подметаю пол, протираю хрусталь.
После – обычно напиваюсь, уж больно тяжело мне находиться там.
Словно в склепе.
Хотя почему словно?
У Ани зеленые волосы с фиолетовыми прядями и ветер в голове.
Я искренне уважаю людей, у которых он дует без употребления чего-либо.
Думаю, именно благодаря этому ветру Аня верит мне.
Верит в то, что видит в замочную скважину.
Верит в мое существование.
Она не живет постоянно со мной, но приходит часто, возможно, даже слишком часто. Я ей не препятствую, потому что знаю – вскоре и она уйдет. Навсегда. А я останусь здесь, на посту у закрытой двери.
Аня дергает ручку и тянет дверь на себя.
— От себя, – комментирую я. Те, кто бывал здесь до Ани, тоже совершали эту ошибку. И тоже долго не могли поверить, что эту дверь невозможно открыть.
В комнату могу заходить только я, и только тогда, когда в квартире никого нет. Кто-то же должен протирать хрусталь?
Спустя десять минут Аня сдается и замирает на корточках, глядя в замочную скважину.
— А она.. жила здесь.. тогда? – спрашивает Аня. – В этой квартире?
Я качаю головой:
— Нет, конечно. Это же старый доходный дом – один из худших в городе, если быть честным. Здесь жили люди попроще – мастеровые, рабочие, кузнецы – мой взгляд падает на фотографию на стене. Бородатые лица улыбаются мне сквозь столетие. – Она жила в особняке за Литейным, рядом с Козьмой и Дамианом.
Аня косит глаза в сторону – она всегда делает так, когда не понимает, о чем я говорю.
— Церковью Святых Козьмы и Дамиана.
Ноль реакции.
— Лейб-гвардии Саперного батальона.
Ноль превращается в отрицательную величину.
— Ее взорвали в пятьдесят седьмом. Там теперь метро.
Аня кивает, а я глупо улыбаюсь, стоит мне произнести последнее слово. Ну что тут можно сказать – я действительно люблю метро.
Больше, чем метро, я люблю только горы. Но я их очень давно не видел.
По утрам Аня любит курить на кухне, накинув мою куртку с надписью: «Санкт-Петербургский метрополитен». Я не возражаю – мне нравится, как она в ней смотрится. А когда я веду поезд по туннелю, запах духов нет-нет да и напомнит мне прошедшую ночь.
— Ты же был не один? – внезапно спрашивает Аня, небрежно туша сигарету. Я тянусь рукой к пепельнице и затаптываю пальцами дымящийся окурок.
Когда пауза становится совсем неприличной, я все же отвечаю:
— Нет, конечно. Революция. Война. Жизнь.
— Они все.. умерли? – Аня не видит или же не хочет видеть, что мне не нравится об этом говорить.
— Нет, – качаю головой. – Не все. Один – в Африке, алмазы добывает. Двое уехали в девяностые – на Урал, строить.. тебе говорит что-нибудь название Ямантау?
Аня пожимает плечами.
— Не важно. Это.. бункер глубоко-глубоко под горами. Может, они остались там, не знаю.. Остались – во всех смыслах, – думаю я про себя. Аня смотрит на часы, спохватывается и убегает. Ее кеды топают по лестнице. Я смотрю на фотографию на стене в прихожей. Бородатые лица улыбаются мне сквозь столетие.
— Зачем. Ты. Это. Принесла? – Я говорю по слогам. Мне неприятно даже смотреть на эту упаковку – с бессмысленными ятями и завитушками. Но больше я боюсь, что запах каким-то образом проникнет через плотно закрытую дверь.
— Это вкусно! – возмущается Аня. – И натурально!
— Ты знаешь, из чего это делается? – Выхватываю у нее из руки картонную коробочку и швыряю в открытую форточку.
Аня краснеет. Аня выдыхает. Аня раскрывает рот, вероятно, чтобы сказать что-то неприятное, но тут до нее доходит.
— А-а-а.. – тянет Аня. – Да.. точно. Это же пастила..
Я часто киваю.
— А пастилу делают из.. То есть, – Аня выглядит удивленной, – на самом деле все произошло из- за пастилы?
— А ты что, думала, в сказке живешь? – Я отражаю Анину улыбку, как старое, потрескавшееся зеркало. – Ей подсунула ее торговка на Мальцевском рынке, – добавляю я, но Аня уже меня не слушает – последнее время она не любит говорить о комнате без окон.
Аня делает вид, что целиком и полностью поглощена содержимым моего холодильника.
— Я очень хотела сладкого, а ты меня его лишил, – нарочито капризным голосом сообщает Аня. – Что мне теперь есть?
— Яйца. Колбаса. Огурец, – озвучиваю я то, что вижу через ее плечо.
— Овощи, хлеб и вино? – поворачивается ко мне Аня, и я морщусь.
Зачем она все это читает? Неужели она не понимает, что все давным-давно пошло не так, как написано? И никакого выхода не предвидится?
— Яйца. Колбаса. Огурец, – повторяю я. – И никакой пастилы.
— Но тарелки у тебя все равно маленькие, – Аня оставляет за собой последнее слово.
На улице жарко. Гуляющий по квартире сквозняк распахивает дверь спальни.
Аня зачем-то закрывается одеялом и долго, не мигая, смотрит в коридор – на закрытую дверь, выходящую туда.
— Почему ты не уйдешь? – спрашивает она, и то, что я слышу в ее голосе, мне не нравится. – Почему ты не уйдешь?! – повторяет она громче. – Ты что – самый глупый брат? Ты остался один. Все плюнули и ушли. Никто не придет, – Аня уже кричит. – Никто не придет, ты понимаешь это! Никто не откроет твою долбанную дверь. Никто! Так что, ты будешь сидеть здесь вечно? В маленькой вонючей квартире, в ожидании непонятно чего?! Я же вижу, что тебе все осточертело, – она резко вскакивает с кровати и начинает одеваться.
Я лежу и смотрю в потолок.
— Или тебе нравится все это? Сидеть сычом, глядя, как меняется мир, не старея, не взрослея, никуда не двигаясь?
Я могу ей ответить, что есть два вида старости – физическая и иная, но я молчу и смотрю в полоток. – Нравится или нет?! – Аня, уже полностью одетая, нависает надо мной. Я отвожу взгляд в сторону. Она резко дергает меня за руку, так, что я чуть не лечу с кровати.
— Пошли! – кидает она в меня мою одежду. – Одевайся и пошли отсюда. Навсегда. Дойдем до вокзала и уедем. Вдвоем. Давай! Ну же! Пожалуйста, – добавляет она шепотом.
Я молча скидываю с груди ком одежды.
Кеды выбивают ритм по ступеням.
Аня возвращается через неделю.
Врывается в квартиру в начале второго ночи, и я сразу же начинаю жалеть о том, что когда-то отдал ей комплект ключей.
Во-первых, в ее руках топор, а, как известно, это не может значить ничего хорошего. Особенно в этом районе – между каналом Грибоедова и Мойкой. Во-вторых, от нее сильно пахнет спиртным. Слишком сильно, учитывая ее лилипутскую комплекцию.