Порно для маленьких

Глава 56 Рассказ Марины Шульман. Багатяновский спуск

Так раньше называлось это место. От Большой Садовой спуск к Набережной. На Багатяновке открылась пивная.. С тех пор переулок два раза переименовывали. Он стал Кировским, потом снова Багатяновским спуском. Пивная же столько раз за это время закрывалась и снова открывалась, что теперь уже трудно сказать, та ли это пивная, и, в конце концов, закрыли ее окончательно или все-таки потом опять открыли.

Двор, мощенный узкими маленькими камнями светло-серого цвета. Посредине двора чугунная колонка с насосом. Из нее и сейчас можно набрать воды, если энергично опустить рычаг вниз, это вечная колонка. Дверь на лестничную клетку еще до революции была сделана, солидно и красиво. Сохранились остатки какого-то орнамента, но ко времени, о котором рассказывала Марина Шульман, это уже был труп двери. Уже тогда.

Вещи, как и деревья, умирают стоя. Ну.. кроме стульев, конечно. Вещи остаются живыми, пока человек сохраняет с ними контакт. Когда человек теряет этот контакт, перестает интересоваться вещью и, следовательно, заботиться о ней, она умирает. Люди часто не замечают этого, продолжают пользоваться мертвой вещью. Не понимая, какое действие это на них оказывает. Так и с этой дверью. Ее открывали, закрывали, она продолжала в какой-то степени защищать от холода, от резкого степного ветра. Но к ней, к ее состоянию все привыкли. К тому, что краска на ней потрескалась, дерево тоже высохло и потрескалось. Сама она слегка покосилась, бронзовая ручка почернела до такой степени, что даже потом, уже в девяностые годы не привлекла внимания ценителей всего, что можно открутить и продать.

Но пока еще это переулок Кировский. Багатяновским спуском по второму разу он еще не стал. Год этот во дворе запомнили хорошо, потому что в апреле тетя Шура сломала ногу. Она сломала ногу прямо в ванной, где поскользнулась на полу и упала. Об это много говорили соседи, обсуждали, как это так? «Не на работе, не в горах, не в бою, а, твою ж мать, просто у себя в ванной, где на пол была полита скользкая вода!» Воспоминание о тете Шуре на костылях, с ногой в гипсе, с папиросой в руках, на фоне палисадника, где растут красные гладиолусы, сразу отсылало жителей двора мыслями в год тысяча девятьсот семьдесят первый.

Три деревянные ступеньки. Покрашенные в темнокрасный цвет. Дверь налево. Там живет женщина, смуглая, маленькая, черноглазая, но не еврейка и не с Кавказа. У нее фамилия — Лебедева, живет небогато, и в квартире почти ничего нет. И она в церковь ходит, не боится. Значит не еврейка. Наверное, она армянка. Но всем двором решили, что если она всегда на праздники одна, то она не армянка. По-русски говорит нормально, без кавказского акцента. Культурная. Работает в архитектурном институте, учит чуть ли не рисованию. Дочка у нее, а от кого прижила, не говорит, да и папаша не показывается. Дочка вся в маму. Такая же маленькая, черненькая, Леной зовут.

А напротив, в пристройке с застекленным крыльцом живет тетя Маша. Что тетя Маша не еврейка, тут разговору нет. Работает техничкой в Доме культуры Судоремонтного завода. Она не только моет полы, но также открывает и закрывает занавес, запирает зал и ключи сдает на вахту. У тети Маши мальчик растет. Папа его как раз известный, живет в Таганроге, работает токарем, платит алименты, у него другая семья. Мальчик скрытный, мрачноватый. Но учится неплохо. Ходит с Леной в одну школу.

Однажды мальчик выходил с портфелем со двора. Его догнала Лена и сказала — помоги маме комод передвинуть. Мальчик удивился, никогда Лена его ни о чем не просила. Но сказал, что спешит в школу и хотел идти дальше. Тогда Лена сказала, что мама даст рубль. Рубль, ого! Комод оказался вообще не тяжелый. Передвинули его в минуту. Мальчик даже забеспокоился, что за такую ерунду целый рубль ему не дадут. Но тетя честно протянула два полтинника. Мальчик тихо сказал — «спасибо». «Тебе спасибо», — ответила тетя. Она была какая-то странная. Маленькая, ненамного больше самого мальчика. Не похожая на маму и на других теть, которых знал мальчик. А в чем отличие, этого мальчик не понимал. Два полтинника лежали в кулаке, положить их в карман было как-то неудобно.

И тут со двора раздался истошный крик. Мама мальчика, тетя Маша с выпученными глазами, без платка на голове промчалась мимо окна и выбежала со двора. Мальчик кинулся за ней, Лена и ее мама — следом.

Грузовик с углем ехал вниз по Кировскому, спуск там довольно крутой. Коробка передач рассыпалась, тормоза отказали, грузовик потерял управление и понесся вниз. Его занесло на тротуар, он снес бетонный столб, развернулся боком, какой-то мужик успел отскочить в последнюю секунду. Машину снесло дальше вниз, она опять вылетела на тротуар, ударила в огромный тополь, выворотила его из земли и на нем повисла.

Тетя Маша услышала крик соседки, выскочила со двора, воображение рисовало ей неизбежную картину, как грузовик влетает на тротуар, по которому идет мальчик с портфелем.

К машине бежали люди, на тротуаре никого не было. Она обернулась вниз, а сторону застрявшей на поваленном дереве машины. И увидела, как со двора выбежал мальчик с портфелем и кинулся к ней. Он-то сразу понял, что бы с ним стало, если бы не позвали двигать комод.

Совпадение? Конечно, совпадение. Но тетя Маша в совпадения не верила. Теперь она точно знала, что черненькая никакая не еврейка и не армянка. А черненькая — цыганка. И благодарить ее теперь по гроб жизни. А благодарить по гроб жизни хорошо, когда редко видишь. Увидел, мысленно поблагодарил и забыл. А когда часто видишь, чуть ни каждый день, чувство благодарности быстро превращается в неловкость, а неловкость в неприязнь. Неприязнь же легко переставляет в памяти акценты. И вот тете Маше уже кажется, что черненькая сама подстроила всю эту историю с грузовиком. И неизвестно, что ей еще в голову придет. И соседка тетя Шура со сломанной ногой точно такого же мнения. Шут его знает. От цыганки всего можно ждать. А что можно сделать? Ничего нельзя сделать. Не убьешь, не выгонишь. Двор не твой, а в тюрьме тоже хорошего мало. Остается терпеть.