Возвращение Гетер

Глава 15. Как бы из сочувствия

Мокрый снег падал на Москворецкий мост, снежные хлопья оседали на сером пальто Елены, оставляя на нём тёмные пятна. Девушка стояла, вцепившись в холодные перила, и всматривалась вниз, где чёрная вода несла редкие льдины. Снежинки таяли на щеках, смешиваясь со слезами, которых она уже не замечала. Вечерняя Москва сияла огнями, но этот свет казался далёким, чужим, принадлежащим другому миру — миру, где люди по вечерам возвращаются к теплу и ужину, к разговорам и объятиям. Всё рухнуло, когда она открыла входную дверь и услышала знакомый скрип кровати из спальни.

После бегства из своего дома она бродила по улицам, не разбирая дороги, и ноги сами привели сюда, к этому мосту, к этой воде. В памяти всплывали обрывки увиденного, как кадры из фильма: женское пальто на вешалке, элегантные туфли рядом с домашними тапочками мужа, его спина, ладони Кристины на его плечах и, наконец, голос, произносящий в момент наивысшего удовольствия: «О, боже.. Аня..»

Она никогда не была Еленой для него. Только копией, заменой умершей матери — в собственном жилье, в собственной постели, в собственной жизни. Неважно, что она старалась быть хорошей женой, внимательной собеседницей, заботливой хозяйкой. Неважно, что искренне верила в их странную семью, в союз, скреплённый общей болью и памятью об Анне.

Елена провела рукой по мокрому лицу. Рукав пальто — материного — оставил на щеке влажный след. Даже сейчас, на краю, она была закутана в вещь, принадлежавшую матери.

Пальцы машинально потянулись к обручальному кольцу, прокрутили его на пальце раз, другой. Их соединила не любовь — никогда не любовь, только жалость к нему, к себе, ко всей их искалеченной семье.

Мост слегка вибрировал от проезжающих машин. Свет фар скользил по её фигуре, не задерживаясь. Москва жила обычной вечерней жизнью — люди спешили домой после работы, в окнах горел свет, где-то играла музыка. Обычный февральский вечер, холодный и промозглый, с низкими облаками, задевающими золотые купола подсвеченного Кремля.

Елена покосилась на запястье — старенькие часы «Чайка» с потёртым ремешком показывали седьмой час. В это время обычно она готовила ужин. Сергей приходил с работы, снимал верхнюю одежду, мыл руки над маленькой раковиной в ванной. Она слышала, как он откашливается, готовясь к разговору за столом — ритуал, повторяющийся изо дня в день, месяц за месяцем с момента свадьбы. Двое, старательно изображающих семейную жизнь. Пусть это была иллюзия, но хоть что-то, за что можно держаться.

А теперь ритуал разрушен. Мать Алины со своим дорогим нарядом и изящными лодочками, с духами «Шанель № 5» — такими же, как пользовалась Анна, заняла место, которое Елена пыталась занять всё это время. И у неё получилось лучше. Не внешне — та женщина была полной противоположностью темноволосой, хрупкой Анны. Но в ней была та же уверенность, то же умение держать себя, то же знание собственной власти над мужчинами.

Девушка снова уставилась на реку. Вода неслась быстро, несмотря на февральский холод — тёмная, глубокая, равнодушная. Одно движение — и всё закончится. Больше не будет пустоты внутри, ощущения чужой, навязанной жизни, вечного соперничества с памятью о матери, в котором невозможно победить.

Мысли переключились на Игоря Вячеславовича. Думать о нём было спокойно — о человеке, который ничего о ней не знал, ничего от неё не ждал, который видел в ней просто студентку среди десятков других в аудитории. Он никогда не замечал её особенного к нему внимания, попыток задержаться после лекций, тщательно продуманных вопросов. И сейчас это казалось благословением — оставаться невидимой для того, кого любишь.

— Вы не замечали меня, Игорь Вячеславович, — пробормотала она, провожая взором проплывающую льдину. — А я вас любила. Глупо, да? Молодая студентка влюблена в преподавателя. Банально до тошноты.

Ветер усилился, швыряя пригоршни ледяной крупы в лицо. Девушка сильнее прижалась к перилам. Металл холодил даже через перчатки. Наверное, если прыгнуть, сердце остановится от шока раньше, чем тело коснётся воды, и это к лучшему. Говорят, утопление — не самая болезненная смерть, если не сопротивляться.

Мысли скользнули к брату. Олег не разговаривал с ней с тех пор, как узнал о браке с отчимом. Приходил только к деду — раз в месяц, по воскресеньям. Сидел у старика, закрыв дверь. Когда встречались в коридоре — скользил взглядом мимо, не замечая, словно её и не было. Может быть, так и было? Может быть, настоящая Елена умерла в тот день, когда легла в постель с мужем матери, а то, что осталось — безвольный манекен, повторяющий чужие жесты и слова, исполняющий чужую волю, живущий не свою жизнь..

— Олег был прав, — произнесла она вслух, и ветер подхватил её слова и унёс их прочь. — Я предала маму. Предала всех..

Брат, наверное, даже не заметит её исчезновения. Он давно вычеркнул сестру из своей жизни. Будет приходить так же раз в месяц, сидеть с дедом, говорить о чём-то своём, мужском, затворив двери. Только скоро и этим визитам придёт конец.

Никон Трофимович угасал. Это было заметно по дрожи его рук за чаем, по тому, как часами он сидел у окна, устремив невидящий взор куда-то вдаль. После свадьбы Елены с отчимом что-то внутри него надломилось, не выдержало груза этой неправильности, извращения естественного порядка вещей.

Вчера, проходя мимо его комнаты, она увидела, как дед сидел у окна, выпрямив спину по старой своей привычке, хотя пальцы на подлокотниках кресла выдавали напряжение каждой жилкой. Когда принесла ему горячий чай, он улыбнулся и спросил про университет. Но глаза выдавали — тусклые, с жёлтыми белками, запавшие глубоко в глазницы. Он доживал свои дни в этих стенах, среди фотографий дочери и воспоминаний, но держался — молча, не жалуясь, с прямой спиной.

— Прости, дедушка, — выдохнула Елена. — Я не хотела, чтобы так получилось. Я не хотела делать тебе больно.

Ладони на перилах давно онемели от стужи. Снег усиливался, превращаясь в ледяную крупу, больно бьющую по щекам, но она не двигалась с места.

Принесла себя в жертву — ради чего? Ради мужа, которому нужна была не она, а память о мёртвой жене? Ради матери, память о которой всё равно была разрушена их союзом? Ради деда, который теперь умирал от стыда? Ради брата, который отвернулся?

Причин оставаться больше не было, причин продолжать — тоже. Только холод, пустота и усталость. И мост над рекой, на дне которой ничего не будет болеть.