Возвращение Гетер

Глава 9. Последствия

В спальне Сергея Витальевича было темно. Елена лежала неподвижно, чувствуя тяжесть его руки на своём животе и дыхание на шее. Запах одеколона смешивался с запахом разгорячённой плоти. Где-то в глубине квартиры скрипнула половица — она вздрогнула, хотя дед с Олегом давно спали. Из-за закрытой двери комнаты Олега доносилось мерное посапывание, из комнаты Никона Трофимовича — приглушённый храп. Но всё равно каждый скрип кровати заставлял её замирать, каждый вздох казался оглушительным.

Сергей пошевелился, губы коснулись её плеча.

— Не спишь? — его шёпот был едва различим в тишине.

— Нет, — ответила так же тихо.

Его пальцы скользнули по её животу, медленно поднимаясь выше, к груди. Елена почувствовала знакомое тепло — постыдное, но настолько сильное, что бороться с ним не получалось. За недели тайных встреч с отчимом она научилась распознавать сигналы собственного естества: Сергей прикасался — и оно отзывалось мгновенно, независимо от мыслей, от стыда, от отвращения к себе.

— Иди ко мне, — прошептал он, и она послушно повернулась, оказавшись лицом к нему.

В темноте комнаты, освещаемой лишь светом фонарей с улицы, его черты казались моложе — исчезли морщинки у глаз, складки у рта, не видна была седина. Он снова был молодым преподавателем, которого когда-то полюбила мать, а не сломленным вдовцом, видевшим в падчерице лишь подобие умершей жены.

Сергей поцеловал её — сначала нежно, едва касаясь губами, затем всё настойчивее, всё требовательнее. Язык проник в рот, ладони крепче сжали плечи. Елена ответила, позволяя себе раствориться в ощущениях, отключить разум хотя бы на эти минуты.

Простыни зашуршали, когда он лёг на неё, раздвигая ноги коленом. Она зажмурилась, ощущая его вес, жар, желание. Его ладони, казалось, были повсюду — на груди, на бёдрах, между ног. Елена знала, что должна чувствовать отвращение. Этот человек был мужем матери. Но плоть не слушалась разума — изгибалась под прикосновениями, откликалась на каждый жест.

Разомкнула веки. На потолке скользила тень — отблеск фар проезжающих машин, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы.

Сергей вошёл в неё, и Елена невольно застонала. Все мысли исчезли, остались только ощущения — наполненность, жар, растущее напряжение. Ритм становился всё быстрее, дыхание — всё тяжелее.

— Аня.. — вырвалось у него, и она почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. — Лена, прости! — тут же исправился он, но было уже поздно.

Сергей замер на мгновение, но продолжил — будто ничего не произошло. Для Елены же всё изменилось. Сознание отделилось от плоти, и теперь она наблюдала за происходящим со стороны: отчим и дочь покойной в постели, неразличимые силуэты в полумраке. Чужие люди, чужие судьбы.

Она уставилась в потолок широко распахнутыми глазами, позволяя телу реагировать механически — качаться в такт, издавать приглушённые стоны, обнимать за плечи. Одна её часть отдавалась со страстью, другая наблюдала с холодным отвращением.

Она понимала, что стала лишь проводником, через которого Сергей пытался дотянуться до умершей жены. Каждый раз, когда они были вместе, он искал не Елену — искал Анну, её черты, голос, запах. Прикосновения, поцелуи в шею, касания волос — всё предназначалось другой. Той, которая никогда не вернётся.

Сначала Елена думала, что делает это из жалости, из чувства вины, возможно, даже из благодарности — Сергей действительно заботился о ней с детства, заменил отца, которого она не знала. Но теперь, наблюдая за собой со стороны, понимала: в ней есть что-то тёмное, извращённое. Удовольствие приносила не только физическая близость, но и сам факт запретности, осознание, что она заняла место матери. Это была месть — странная, болезненная, непонятная даже ей самой. Месть женщине совершенной, недостижимой, которая оставила их всех, умерла и унесла с собой свои секреты.

«Кем ты была на самом деле, мама? — пронеслось в голове, пока Сергей двигался над ней всё быстрее, всё неистовее. — Что ты скрывала? Что было в записной книжке? Для кого — французские духи, шёлковое бельё? И кто тебя убил? Потому что ты не могла просто взять и умереть от разрыва сердца. Не могла».

Сергей задрожал, толчки стали неровными, прижался всем телом, выдохнув что-то неразборчивое в шею. Елена почувствовала его пульсацию внутри себя, тёплую влагу. Финальный стон перешёл в рыдание — беззвучное, отчаянное.

Потом скатился с неё, обнял, прижимая к груди. Сердце всё ещё колотилось.

— Лена, — сказал негромко, гладя по волосам, — прости меня. Я не хотел.. Это вырвалось случайно.

— Ничего, — ответила она равнодушно. — Я уже привыкла.

И это была правда. Привыкла быть заменой матери. Привыкла притворяться, что ей нравится происходящее между ними. Привыкла ненавидеть себя каждое утро, вглядываясь в зеркало — в отражение, слишком похожее на материнское.

Сергей быстро заснул — дыхание стало ровным, глубоким. Елена осторожно высвободилась из его объятий и села на краю кровати, вглядываясь в темноту. По подоконнику забарабанил дождь — весенний, тёплый, ожидаемый для конца апреля. На похоронах тоже шёл дождь, но совсем другой, холодный. Странно было чувствовать одиночество в тёплой комнате — такое же, как тогда, под мокрыми зонтами на Кунцевском.

В тот день у могилы она рыдала до хрипоты, до опухших век — а сейчас слёзы не шли. Внутри осталась только гулкая пустота.

Медленно поднялась, нащупала на полу мужскую рубашку — белую, с запонками на манжетах — и накинула на плечи. Хотелось чая. Осторожно приоткрыла створку дверей спальни, вышла в коридор — и остановилась: Никон Трофимович стоял в полосатом халате и тапочках, в руке — чашка дымящегося чая. Взор — холодный, неподвижный, но в глубине что-то сверкнуло, пронзительно и жёстко.

Елена замерла. Сорочка Сергея сползла с плеча, обнажая грудь, а внутри поднялась волна стыда и ужаса. Ни слова, ни жеста — только бешеный стук в висках. Никон Трофимович безмолвно отступил на шаг, не отводя взора. Она развернулась и захлопнула за собой дверь спальни.

Спиной прижалась к дверному полотну, зажмурилась, пытаясь прогнать увиденное — облик деда, его неподвижные зрачки. Несколько секунд понадобилось, чтобы выровнять дыхание. Снова приоткрыла дверь — коридор был пуст. Старый паркет холодил босые ступни, сорочка доходила до середины бёдер, едва прикрывая наготу.