Страница 150 из 162
Когда похолодало, у Чэн Фэнтая поднялась температура, которая перешла в жар и судороги, рана на ноге загноилась, чуть ли не обнажив кость под нарывами. Доктор Фан провел срочный консилиум с английским врачом, обсуждая, не пойти ли на крайнюю меру – ампутацию. Вторая госпожа ужасно этого не хотела:
– Отпилить ногу? Как это вообще возможно! А если и после этого ему не станет лучше, разве не получится, что он умрет с поврежденным телом
[125]
[В Китае придают особое значение целостности тела после смерти, так как умереть, лишившись какой-либо части тела, значит проявить неуважение к родителям в рамках конфуцианской традиции.]
?!
Шан Сижуй был с ней не согласен, он сказал:
– Раз требуется пилить, так пилите, лишь бы была надежда, что он очнется! Что такого страшного в потере ноги? Я буду его обеспечивать!
Он заявил это в присутствии врачей, медсестер, слуг, родных и друзей, и у второй госпожи даже вытянулось лицо. Много дней потом она не удостаивала Шан Сижуя вниманием. Ну а он каким был, таким и остался, совершенно не ощущая на себе ее холодности. Болезнь Чэн Фэнтая вышла из-под контроля в основном из-за того, что произошло вторичное заражение раны, спасти его мог только пенициллин. Война шла уже больше года, пенициллин оказался под запретом, иссякли не только больничные запасы, даже на черном рынке его практически невозможно было достать. Фань Лянь, Сюэ Цяньшань и другие влиятельные друзья семьи пустили в ход все средства, чтобы достать несколько упаковок лекарства: некоторые из них были просрочены, другие побились во время перевозки, но в конечном итоге полученной горстки пенициллина не хватило и на несколько дней. Вспомнив, как несколько месяцев назад он сам помог яньаньцам вывезти из города крупную партию пенициллина, Шан Сижуй испытывал невыносимые страдания, словно он упустил из рук надежду на спасение Чэн Фэнтая. Доведенный собственными мыслями до исступления, он совершил немыслимое: оставил Чэн Фэнтая, побежал к гробу, предназначенному для обмана судьбы, и лег туда. Когда слуга, набравшись смелости, подошел и заглянул внутрь, Шан Сижуй попросил его закрыть гроб крышкой. В ужасе слуга бросился бежать – прямиком ко второй госпоже.
Пришла разгневанная вторая госпожа и проговорила сурово:
– Ты что же это думаешь, мне забот мало? Дома беспорядка недостаточно? Опять за сумасбродные выходки взялся?
Шан Сижуй возразил:
– Прикажите им, чтобы накрыли меня, хочу кое-что испытать.
Вторая госпожа ужасно разгневалась, так они и стояли каждый на своем. Подошла и Чэн Мэйсинь, она-то прекрасно знала, что Шан Сижуй держался уже долго, рано или поздно он обнажит признаки безумия, глазами она подала слугам знак:
– Шан-лаобань желает испытать свою задумку, отчего вы ему не помогаете?
Служки с работниками никогда такого не видали: чтобы живой человек ложился в гроб, а его сверху крышкой накрывали, но когда хозяйка приказывает, остается лишь повиноваться. Четверо работников взялись за крышку и с трудом поместили ее на место. Как Шан Сижуй и хотел, он лежал теперь в тесноте, в потемках, оглядевшись, он в конце концов закрыл глаза. Чэн Мэйсинь подмигнула второй госпоже и прошептала:
– А еще лучше заколотить крышку гвоздями, и дело с концом.
Вторая госпожа не нашла что на это ответить и спросила с изможденным видом:
– Отчего сестра пришла сегодня?
Чэн Мэйсинь наклонилась к ее уху:
– Командующий раздобыл противовоспалительные лекарства, говорит, заграничные, импортные, отдал кучу золотых слитков за несколько флаконов. Дайте их младшему брату, если поможет, он придумает, как достать еще.
Лицо второй госпожи осветилось признательной улыбкой:
– Мы доставили сестре столько хлопот! Эти несколько дней без лекарств я точно на раскаленной сковороде провела! А мамушка Линь утром еще сказала, что нужно вообще взять связанного живого петуха, поставить его на перекрестке, и чтобы старший сын забрался на крышу и призвал душу больного.
Чэн Мэйсинь проговорила в изумлении:
– Как можно вообще верить в такую мистическую чепуху! Если бы призыв души помогал, зачем тогда нужны больницы с врачами?
Пока золовка с невесткой разговаривали, слуга пришел с донесением, что явился Саката. На лицо второй госпожи, только было успокоившейся, снова легла тень, как будто набежали тучи, ей стало не до Шан Сижуя, который все еще лежал в гробу. Охваченная негодованием, она развернулась и зашагала прочь.
– Зачем он пришел? У него хватает еще совести заявляться. Наверняка хочет посмотреть, умер Чэн Фэнтай или нет.
Чэн Мэйсинь собралась было пойти следом, но тут служка испуганно окликнул ее и указал на гроб. Согласно первоначальному замыслу Чэн Мэйсинь, надо было непременно сказать слугам: не обращайте на него внимания, нравится ему лежать внутри, пусть там и остается сколько душеньке угодно! Но теперь у нее появилась идея получше, она велела сдвинуть крышку гроба, постучала костяшками пальцев по дереву и позвала:
– Шан-лаобань!
Шан Сижуй лежал с крепко зажмуренными глазами, будучи не в силах вырваться из иллюзии смерти.
Чэн Мэйсинь проговорила:
– Пришел тот, кто погубил Чэн Фэнтая, не желаешь пойти посмотреть на него?
Шан Сижуй открыл глаза и медленно перевел взгляд на Чэн Мэйсинь. Та ответила ему холодной усмешкой и пошла, не дожидаясь ответа. Шан Сижуй посидел в оцепенении немного, ногой оттолкнул гробовую доску, перевернулся и поднялся.
Шан Сижуй шагал по длинной галерее на расстоянии четырех-пяти шагов от Чэн Мэйсинь. Она знала, что за ней по пятам следовал человек, обуреваемый жаждой убийства, но ее это ничуть не тревожило, она невозмутимо говорила:
– Шан-лаобань, мой младший брат погибает напрасно! Угрожая расправой над вами, его запугали, дважды или трижды принуждали перевозить оружие и боеприпасы из бандитского логова. Как же это возможно? Он ведь благородный господин! Как ему выжить под дулом пистолета? Мы отговаривали его, а он твердил: «Если не пойду, японцы навредят Шан-лаобаню, мне непременно надо ехать». И что в итоге? Японцы с бандитами вступили в схватку, а пострадал мой брат, жизнь свою отдал напрасно! Как раз сегодня пришел к нам японский военачальник. Шан-лаобань, если есть какие-то недоразумения, вы уж сами отвечайте за свои проступки, выскажите все ему прямо в лицо, а семью Чэн оставьте в покое. Если в прошлом я была с вами груба, вы уж меня простите. Если вам нужны деньги или дома, у нашей семьи всего достаточно. Только пощадите жизнь Чэн Фэнтая!