Страница 140 из 162
Она никак не решалась признать в нем актера и, обернувшись, взглянула на Чэн Мэйсинь.
Голос Чэн Мэйсинь сделался ледяным, она с ходу отдала приказ:
– Стреляйте! Убейте разбойника, что ворвался в дом!
Вторая госпожа, которая не выносила яростных сражений и вида крови, тотчас же ее прервала:
– Не стрелять! Немедленно прекратить!
Услышав ее приказ, солдаты и Шан Сижуй в самом деле прекратили драку. Шан Сижуй, опершись на палку, перевел дух и сперва взглянул на Чэн Мэйсинь, а затем перевел взор на вторую госпожу. Под этим взглядом та по-настоящему испугалась, таким свирепым и безжалостным он ей показался, точно сейчас ее заживо сожрут. Превозмогая себя, она успокоилась и проговорила сдержанно и с достоинством:
– Шан-лаобань?
Шан Сижуй кивнул:
– Вторая госпожа.
Они еще долго смотрели друг на друга, увязнув в молчании.
Случись их встреча при обычных обстоятельствах, Шан Сижуй обязательно принялся бы внимательно разглядывать облик второй госпожи и ее одежду и непременно похвалил бы про себя розово-красную ткань платья, прическу на цинский манер с замысловато уложенными локонами. Причиной всему было его ремесло, он любил разглядывать наряды в старомодном стиле, ему нравились шелка и жемчуг в волосах, все это он называл истинной красотой. А еще обязательно сказал бы Чэн Фэнтаю:
– Да ведь твоя жена выглядит молодо! Совсем не скажешь, что старше тебя на пять лет, к тому же волосы у тебя сейчас поседели, разницы в возрасте не видно.
Но теперь в мозгу Шан Сижуя билась одна только мысль: во что бы то ни стало сохранить трезвость ума и невозмутимость. Он и сам понимал, что натворил глупостей, можно ведь придумать тысячи способов, как войти в дом Чэнов сообразно приличиям, а он, как назло, выбрал самый худший! Взял да и ворвался внутрь, расчищая себе дорогу кулаками! Сейчас ему непременно надо успокоиться, договориться обо всем с его женой, а вдруг есть еще шанс, вдруг…
Стоявшая в сторонке Чэн Мэйсинь делано рассмеялась и нарочито громко возвестила:
– Так это, оказывается, Шан-лаобань! А я уж решила было, что, раз сумятица на дворе, нагрянул кто-то из бандитов!
Шан Сижуй даже взглядом ее не удостоил, сжал покрепче длинную палку и обратился ко второй госпоже:
– Я услышал, что второй господин серьезно ранен, вот и торопился его навестить. Прошу вторую госпожу сжалиться и позволить мне взглянуть на его рану.
Голос его звучал как у обычного мужчины – слегка хрипло и мягко, сам он держался прямо и уверенно, в общем, совершенно не соответствовал тому образу, который представляла себе вторая госпожа. Она ничего не ответила, никак не могла связать Шан Сижуя с юношей, что сейчас стоял перед ней. Заготовленные загодя насмешки и слова осуждения встали у нее в горле, и она не знала, с чего начать обличительную речь.
Зато знала Чэн Мэйсинь:
– Так ты опоздал!
Шан Сижуй подумал, что ослышался, вторая госпожа тоже оторопело уставилась на золовку. Чэн Мэйсинь вздохнула:
– Случилось это почти одновременно. Только он испустил дух, как явился ты, вот что такое, когда не судьба увидеться!
Разве мог Шан Сижуй так просто ей поверить? Дыхание его участилось, всем телом он подался вперед, словно не мог уже сдержаться и вот-вот ворвется внутрь. Чэн Мэйсинь заметила его движение и решила действовать наперед:
– Что такое? Не веришь мне? Ну так иди за мной!
Вторая госпожа с тревогой взглянула на Чэн Мэйсинь, а та покосилась на нее, слегка поджав уголки рта, и одним взором поверх очков заставила Шан Сижуя бросить палку, после чего повела его через сад, минуя терем, к храму предков. Внутренний двор храма предков уже был обставлен как погребальные покои, там и в самом деле стоял иссиня-черный гроб. Шан Сижуй судорожно вздохнул, прежде чем он успел что-то почувствовать, ноги его подкосились, и он не мог двинуться с места.
Чэн Мэйсинь собственноручно чиркнула спичкой, зажгла пару белых свечей и приказала:
– Заходи! На тебя ведь сейчас столько ударов обрушилось, и все ради того, чтобы повидать его, разве не так?
Шан Сижуй, держась за дверной косяк, ступил внутрь, сделал два шага и вновь остановился. Чэн Мэйсинь вытащила две палочки благовоний и протянула ему.
– Ну же! Подойди, взгляни на него.
Шан Сижуй палочки не взял, и Чэн Мэйсинь сама вставила их в курильницу и тусклым голосом проговорила:
– Как мне жаль брата, с самого детства на него обрушивались несчастья, вечно он жил в страхе. Он вырос, женился и, рискуя жизнью, заработал все это состояние. Только начало казаться, что он спокойно зажил, японцы вновь его не пощадили… Не дожил он еще до тех лет, чтобы ступать по мосту между живыми и мертвыми!
Чэн Мэйсинь отступила ко второй госпоже и указала на гроб:
– Все, что ты не успел сказать ему при жизни, иди и скажи сейчас.
Чуть ли не падая, Шан Сижуй сделал пару неверных шагов, перед его глазами ясно предстали очертания гроба, обивка из желтого шелка. Сделай он еще шаг, и, должно быть, сможет увидеть пару обуви и седые пряди волос. Тело Шан Сижуя пронзил ледяной мороз, от холода он безостановочно затрясся, разомкнул губы и сквозь зубы втянул воздух. Казалось, что все внутренности его продрогли настолько, что их теперь крутило и сводило судорогой от пульсирующей боли. Картинка перед глазами расплывалась и искривлялась, превращаясь в ослепительное безумие красок, что впивалось прямо в мозг. Он не мог больше идти вперед.
Чэн Мэйсинь обернулась к раме со стеклом, взглянула на свое лицо и платочком отерла с уголков губ размазанную помаду, готовясь с минуты на минуту разразиться руганью и проклятиями. Она нарочно провоцировала Шан Сижуя, ведь чем сильнее его распалить, тем скорее он впадет в безумие, и тогда под видом самообороны можно его пристрелить, и вторая госпожа не успеет даже ничего сказать. Но кто бы мог подумать, что Шан Сижуй за ее спиной не наберется храбрости даже выйти вперед и взглянуть на гроб, прямо на месте он рухнул на колени, отчего голубовато-серые плиты издали грохочущий звук, резанувший по ушам. А затем из глотки его вырвался невыносимый крик сердечной боли и душевных терзаний, даже не крик, а рев, как будто принадлежал он не человеку, а обезумевшему дикому зверю.