Страница 35 из 69
Мать поначалу пила только в их комнате, потихоньку выносила пустые бутылки сама. Новый год стал границей. Лена ушла отмечать его с одноклассниками. Мать поджала губы, когда узнала об этом, она планировала встретить Новый год с дочерью. Лена возразила: обычно мать уходила к друзьям, а Лена оставалась дома. На этот раз вышло наоборот. Завести друзей в театре у матери не получилось. Спустя месяцы выяснилось, что на ее место вторая кассирша намеревалась пристроить свою сестру, и появление матери нарушило ее планы. Поэтому на новой работе мать пришлась не ко двору. В Ленинграде, о котором она мечтала всю жизнь, оказалось сложнее, люди здесь отличались от тех, что жили в провинции. Не высказывая ничего прямо, они выстроили вокруг матери ледяную стену – ленинградская вежливость повернулась к ней обратной стороной.
К тому Новому году мать стала стремительно стареть. Переезд в Петербург не был причиной, просто пришло время. Она не показывала, как ее расстраивает этот факт, но иногда, когда думала, что ее никто не видит, замирала у трюмо в их комнате или у зеркала в прихожей и приподнимала обвисшие веки, потом обхватывала ладонями лицо и утягивала кожу назад. Но до сих пор мать была очень красива, и незнакомые люди, видя ее, либо с восхищением рассматривали, либо, преимущественно женщины, раздраженно отводили глаза.
Петербург стал для матери точкой угасания, для Лены – началом изумительной, иной, прекрасной жизни. Двадцать девятого декабря у матери был день рождения. Лена, чувствуя себя виноватой за то, что бросает маму в Новый год одну, предложила отметить ее день рождения дома, приготовить что-нибудь или сходить в кафе на Невском и съесть по куску торта. Мать сначала согласилась, а потом отвергла ее предложение, сказала, что праздновать нет настроения.
Вернувшись утром первого января домой, Лена не застала маму в комнате. Та явилась позже – растрепанная, в халате, с запахом перегара. Оказалось, что ее пригласила к себе семья алкоголиков из угловой комнаты, и она не рассчитала с выпивкой. Мать была расстроена происшествием, она никогда себе такого не позволяла – напиваться и ночевать не дома, ходить в гости в халате. Недели на две она притихла, пила понемногу и только дома, но процесс уже было не остановить. Поначалу она стеснялась Лены, уходила к новым друзьям, пока ее не было дома. Но те захаживали к ним, приносили с собой запах спирта, спрашивали, где мать и когда она вернется с работы. Они тянули ее в свою комнату, засасывавшую, как воронка. Лена ненавидела их всей душой – думала, что это из-за них мать стала больше пить. Это была семейная пара, но Лена поначалу не запомнила ни имен, ни лиц – для нее они сливались в единую ненавистную массу.
Путешествие на дно было не мгновенным, а катилось по нарастающей. Сначала походы в соседнюю комнату. Потом пьяные посиделки выплеснулись в кухню – обитатели угловой приводили друзей. Соседи скандалили и требовали у пьяной компании убраться, но просьбы вызывали только смех. Жильцы имели право приводить к себе гостей и бухать сколько влезет, часть кухни принадлежала и им тоже. На это соседи ничего не могли возразить, разве что злобно зыркать на компанию.
Лена видела, что это еще почти приличные люди, как мама, где-то еще еще работающие, возможно, даже уважаемые. Пьянки были шумными, но с псевдоинтеллектуальными разговорами, с галантным отношением к дамам и тостами за них. На столе были приборы, посуда, салфетки. Иногда приносили гитару. Лена приходила послушать, как пели нестройными голосами, посмотреть, как мать прикрывала глаза в особенно романтические моменты. Приходила непонятно зачем – компанию она ненавидела и про себя каждый раз желала им провалиться сквозь землю, попасть под трамвай, захлебнуться в Фонтанке и так далее, и так далее – перечислять она могла долго.
Но Лена с удивлением поняла, как мало ее трогает пьянство матери, хоть и доставляет неудобства. Она смотрела на нее как бы со стороны: вот мать, шатаясь, входит в комнату, вот ложится в постель тихо, чтобы не разбудить Лену. Ложится прямо в одежде, не умывшись и не почистив зубы, еще полгода назад это было бы немыслимо. В комнате стало пахнуть так же, как в комнате алкоголиков, в которой мать проводила все больше времени. Лена в школе украдкой принюхивалась к своей одежде – не тащился ли за ней запах алкоголя? Она умерла бы, если бы кто-то узнал, как они с матерью живут. К счастью, тайна оставалась тайной, кроме одного раза, когда из театра позвонила мамина сменщица и попросила забрать мать домой. Лена положила трубку и сразу же побежала в кассу. Была весна. Мать едва стояла на ногах, и Лена чертыхалась и проклинала, что вообще вышла – надо было оставить мать ночевать на работе, ничего страшного, кроме увольнения, не произошло бы.
Когда впереди уже маячил их подъезд, мать поскользнулась и упала прямо в отливавшую бензином черную жижу под фонарем. Лена тянула маму, чтобы та поднялась, но она снова поскользнулась и упала. С противоположного тротуара к ним двинулась тень.
— Давайте я вам помогу, – сказала тень.
Ею оказался «старенький» новенький Миша. Он ловко подхватил маму за обе руки и поставил на ноги.
— Ой, спаси-и-ибо, молодой человек! – трескучим старческим голосом поблагодарила мама.
— Спасибо, – сказала Лена, опуская глаза.
Вдвоем они довели мать до квартиры. Мать пошатывалась, хватаясь за плечо Миши, пока Лена открывала дверь. Миша завел мать за порог квартиры, дальше Лена не позволила. Замирая от ужаса и стараясь не выглядеть напуганной и растерянной, она поблагодарила одноклассника и распрощалась с ним в дверях, пока мать сидела на стуле и, дрыгая ногой, скидывала сапог. Лена молча запихнула мать в комнату, ушла на кухню и просидела там до ночи. Она словно застыла изнутри и чувствовала, что пришел конец ее счастливой жизни. Завтра же утром Миша расскажет кому-нибудь о ее пьяной матери, дальше слухи расползутся по цепочке, и к концу уроков не будет у нее ни подруг, ни школьной любви, ни посиделок с одноклассниками. Потому что валяющаяся в луже мать сильнее ее самой.