Страница 9 из 54
Мама съездила в Донецк, оттуда – в Горловку. Она в самом деле «проскочила между бомбами», потому что в те дни бомбили особенно сильно. Ледяным пальцем Максим листал новостные ленты.
После поездки мама коротко сообщила, что ничего нового о папе не узнала. Потом она уехала в Ростов, чтобы там получить гражданство по упрощенной процедуре.
— Тут процессы уже налажены, говорят, дня три-четыре.
Но процессы оказались налажены не до конца, и мама ждала, ждала и ждала, потом нашла подработку в детском реабилитационном центре..
Через неделю после приезда тетя повела Максима в отделение травматологии, где сама работала. Больница, розовое здание вдоль проспекта, тоже была в двух шагах. Врач мягко касалась Максима руками в голубых перчатках, спрашивала о самочувствии и аппетите. Он отвечал вяло, засыпая от ее тихого голоса.
— Галина Анатольевна, положили бы вы его в психиатрию. У мальчика явное ПТСР. На Обводном прекрасные специалисты.
— В психиатричку не отдам! – возмутилась тетя. – Максим, покажи шрам. Он же от снаряда?
Племянник закатал штанину и подтвердил тетины слова.
— Вот! – торжествующе заключила та. – А если там осколок остался? Говорит, что боль начинается в ногах.
— Галина Анатольевна, вы же понимаете..
— Его лечили на концентрации. Там, поди, и зашили кое-как, – продолжала настаивать тетя.
— Это вряд ли. У нас отличные военные хирурги.
На следующий день Максим с вещами по списку и направлением на госпитализацию сидел в приемном отделении больницы. Начались осмотры, анализы. Приходили врачи, задавали вопросы. Он отвечал сонно. Почему-то в больнице ему стало хуже. Тело кололо, болело, снова леденели ноги и руки, шрам дергало, нога ныла. По ночам он просыпался и не мог уснуть от гула самолетов и хрустального звона, засыпал, просыпался снова и понимал, что гул ему снился. В ноге все-таки нашли крошечный осколок и достали его под местным наркозом. Потом разрез загноился, и тетя настояла, чтобы его оставили долечиваться в отделении.
Закончился май, потянулся июнь. Катя приходила почти каждый день, забиралась на кровать и болтала. Посетителем она была очень удобным: можно было не отвечать. Чаще всех к нему заходил психиатр – дядька в очках и с набором ручек в нагрудном кармане. Максиму он нравился: говорил коротко, по делу, часто шутил и чем-то неуловимым – брошенным взглядом, поворотом головы, вскинутыми бровями – напоминал почти забытого отца.
В июне Максим стал замечать людей. Палата была четырехместной, и внезапно открылось, что у него есть соседи, что в больнице существуют другие палаты, другие медсестры, кроме тети. Оказалось, в тихий час в палатах и свежесобранных пациентских чатах кипит жизнь. В чатах сидели даже самые мелкие, кроме тех, что лежали с мамами. У Максима не было сил разговаривать и общаться, но он мог наблюдать. Тем более при его появлении дети и медики шептались – наверняка говорили, что он мариупольский и прочее и прочее, это раздражало.
Красавчик (как про себя назвал его Максим) появился в середине июня. Несмотря на то что был на коляске, он за день собрал вокруг себя фанатскую базу девчонок и парней, среди которых были и десятилетние соседи Максима. Они тусовались в дальнем углу коридора. Красавчик был грузином. Соседи шептались, и в их шепоте звучало: «Давид, Давид, Давид..»
Максиму он тоже нравился. Давид был похож на одноклассника, новенького Захара, с которым Максим не успел подружиться. Захар появился в классе в декабре, под Новый год. Они здоровались, перекидывались парой фраз, сдержанно улыбались. Одноклассник пригласил Максима к себе на день рождения, в феврале, но накануне вечером Максим слег с температурой. А потом началась война. Он всегда придерживал дверь и был вежлив и подчеркнуто галантен и с парнями, и с девушками. Девчонки начинали поправлять волосы, когда Захар проходил мимо. Но Максим видел, что повышенное внимание Захару не льстило, он воспринимал обожание спокойно и даже прохладно. Как Давид.
Однажды Максим стоял в очереди за лекарствами, а Давид выехал из туалета в конце коридора и, закинув клетчатое одеяло на плечо, как плащ, направился к очереди с гордо поднятой головой. Это выглядело смешно, и Максим, с трудом сдерживая улыбку, отвел глаза. Давид прокатил мимо и остановился за Максимом в конце очереди. Медсестра быстро раздала таблетки в пластиковых стаканчиках. Максим взял свой, развернулся и сделал несколько шагов к своей палате, но его окликнула медсестра:
— Максим, а второй стаканчик?
Максим повернул голову. Давид ехал к нему, протягивая таблетки.
— Ты забыл, держи, – сказал он.
Их взгляды на секунду пересеклись.
— Спасибо, – сдержанно ответил Максим, забирая стаканчик.
В тот момент пелена спáла окончательно. Ему стало интересно: где Захар? Где Миха, Саша, Рома и Милана со двора? Что случилось с кинотеатром на набережной и дворцом культуры, где собирался литературный кружок? Телефон Максим потерял еще в Мариуполе и ничьих номеров, разумеется, не помнил. Наверное, с друзьями можно списаться в соцсетях. Но тетя вручила ему старую кнопочную трубку с двумя номерами – ее и маминым. Впервые Максим захотел выйти из больницы, прогуляться по улице, стряхнуть с себя все диагнозы, которые ему написали в новой медицинской карте: осколочное ранение, абсцесс, ПТСР, депрессию и тревожное расстройство. Потянулось уже осознаваемое, но все еще странное время. Четкое больничное расписание позволяло сохранять рассудок. Порядок отгонял пережитый ужас.
Внезапно оказалось, что наступил август и лето подкатило к концу. Он позвонил тете и спросил, когда его выпишут. Тетя обрадовалась его вопросу и ответила, что устроит все в ближайшее время. Настроение скакнуло из пяток, где обычно дремало, вверх. Он стал перебирать книжки на тумбочке – вот эти прочитаны, а эти еще нет; перечитал последние страницы детектива, отложив его в стопку для возврата в библиотеку.
И тут в окне дома напротив появилась девчонка. Максим видел ее не впервые – она часто сидела на подоконнике и говорила по телефону, рассматривая больницу: странное хобби. Она спокойно двигалась, часто и коротко улыбалась, улыбка вспыхивала и улетала, словно ее и не было. Болтая, девушка накручивала на палец локон своих длинных волос, которые были то собраны в хвост, то заплетены в косу. Она мастерила что-то на стекле, но что именно – было не разобрать. Будто показывала пантомиму: приклеивала невидимые объекты невидимым скотчем.
Максим время от времени поглядывал на нее.