Страница 46 из 54
— Это вряд ли, – уверенно ответил Максим. – Он, скорее всего, будет бояться ее ответа, а не предвкушать.
— Будет радоваться, точно знаю, – не согласилась Настя.
— Ладно, пусть радуется, – сдался Максим.
На Невском они замедлили шаг. Проспект сиял в ожидании Нового года: над проезжей частью висели украшения в виде короны, фонари и тротуары сверкали гирляндами. Было тесно от туристов.
— Вспоминаешь войну? – неожиданно спросила Настя.
Максим задумался.
— Бóльшую часть времени нет, но иногда накатывает ни с того ни с сего. Например, я один в комнате, и вдруг кажется, что сейчас выключится свет и бабахнет ракета. Иногда такие сны, в которых ничего не происходит. Ты сидишь в темноте и прислушиваешься – летит снаряд или нет. Ожидание – самое страшное, и оттого, что никак не прилетает, еще страшнее. И в ушах звенит, как будто бьется хрустальный сервиз. Будто дома – хрустальные. И город – хрустальный. Ракеты сыплются – и город вдребезги.
— Ох, какой ужас! – вырвалось у Насти. Она пожалела, что начала разговор в неподходящем месте. Прохожие задевали их плечами, доносились обрывки их веселых разговоров.
— Это правда страшно. У Кати иногда бывают кошмары, но она, мне кажется, легче всех перенесла. Как будто была страшная сказка и закончилась.
— А мама?
— Она до сих пор держит при себе бутылку с водой. И стала бояться темноты.
Повернули на более спокойную улицу Восстания и шли, взявшись за руки.
— Самое страшное – прилеты?
Максим задумался.
— Был один момент, который напугал меня, хотя ничего особенного не произошло. У меня до сих пор мурашки. Мы были в квартире, не в подвале, потому что в тот день бахало в другом квартале. Мама ушла за водой. Соседка сварила на костре кастрюлю супа из голубей и риса и поставила на скамейку – остыть. Катя вышла на улицу с соседской девочкой. Замотанные с ног до головы. Мы тогда все время мерзли, не могли согреться. У Кати в руках была ложка. Они сели на скамейку по обе стороны от этой кастрюли, и Катя стала есть прямо оттуда, черпала, дула и хлебала, а соседка пыталась взять у нее ложку, чтобы тоже поесть, протягивала руку, но Катя не замечала. И дома вокруг – черные. Как будто все умерли, и остались только эти голодные девочки. Я смотрел на них из окна, и не мог окликнуть Катю, чтобы она дала поесть той девочке, и не мог спуститься, чтобы принести ей ложку.
Еще было страшно, когда они качались на качелях. Во дворе была площадка, и разбило все, кроме них. Они скрипели, и было жуткое эхо, когда девочки раскачивали друг друга. Вообще мама не разрешала выходить на улицу. Даже не вспомню сейчас, как Катя оказывалась снаружи. Сбегала, наверное.