Хрустальные города

Он пританцовывал и напевал на переходах, дожидаясь зеленого. При входе в здание вокзала пришлось отстоять очередь на проверку багажа и проход через рамку. Он пританцовывал и в очереди. Охранник кинул на него подозрительный взгляд, и Максим перестал. Шедшие навстречу пассажиры и встречающие перли стеной, Максим лавировал между ними, на ходу разглядывал и думал, что все они, наверное, беженцы, приехавшие в Петербург к родне, потому что их лица казались Максиму растерянными, в их глазах он читал воспоминания о бомбежках, подвалах и бегстве в поисках безопасной жизни. Когда прибежал на перрон, мама уже вышла из вагона и оглядывалась, Максим видел ее голову в розовой вязаной шапке, уцелевшей со времен сидения в подвале.

Мама заметила, что Максим пробирается к ней сквозь толпу, заулыбалась и замахала ему обеими руками. Он подходил и отмечал про себя, что, несмотря на улыбку, мать выглядит грустно, лицо у нее осунулось. Она была накрашена, но косметика не скрывала худобу. Молча обнимались несколько минут. Мама расплакалась. Максиму тоже хотелось плакать. Пассажиры деликатно обходили их.

«Поплачу вечером в постели», – сказал он сам себе и зажмурился, сдерживая слезы.

Поток пассажиров поредел. Мама перестала всхлипывать, отстранилась и вытерла слезы.

— Вот мой Максим, – сказала она проводникам.

Проводники, мужчина и женщина, закивали.

— Удачи вам в Питере, – пожелала женщина.

— Спасибо! – поблагодарила мама.

У нее был новый чемодан на колесиках, сиреневый, пластиковый, с выдвижной ручкой. Максим повез его к вокзалу. Мама шла рядом, сняла и снова надела шапку, и Максим увидел, что она коротко подстригла волосы, отчего лицо выглядело еще худее. Он подумал, что у мамы совсем скверное настроение и в комнате у тетки будет вселенская скорбь, как в их первые с Катей недели. Но он ошибся. То ли мама пересилила себя, то ли настроение у нее было лучше, чем показалось поначалу. Как только они вошли в здание вокзала, она восхитилась его размером и бюстом Петра I в центре зала, потом на нее произвела впечатление площадь Восстания, Греческий проспект и Советские улицы, расходящиеся идеальными линиями домов. Даже теткина коммуналка привела ее в восторг: весь этот хлам, антресоли, вышедшие поздороваться соседи – все казалось ей экзотикой, словно она приехала на другой конец света, а не туда, где жили совершенно такие же, как она, люди. Мама не захотела обедать, поэтому они просто оставили вещи и пошли за Катей.

— Вот это шаверма, где я работаю, – показал Максим.

Мама собралась зайти и посмотреть, но сын не дал. Она посмотрела на кафе через окна – на столики, вертел с мясом и витрину с самсой и Шахзодом, залипшим в телефоне в отсутствие посетителей.

— У меня сегодня смена. С пяти до восьми, – предупредил Максим.

— Ой, а уроки успеешь? Ходишь со мной, – забеспокоилась мама.

— Пофиг на них, – ответил Максим.

В корпусе младшей школы они позвонили Катиной учительнице, и сестра через минуту прибежала, проскользнула под вертушкой, повисла на маме и заревела. Две охранницы, собиравшиеся возмутиться ее поступком, растерянно молчали и смотрели на них. Сестра не успокаивалась, и Максим попросил у охранниц разрешения пройти в гардероб и забрать ее одежду. Пришлось просидеть на лестнице у входа чуть не полчаса, пока Катя не перестала плакать. Тогда они помогли девочке одеться и вышли на улицу.

— Как темно.. – удивилась мама.

В самом деле стемнело, и зажглись фонари.

— Белые ночи летом и темные ночи зимой, – сказал Максим.

— Непривычно, конечно. На юге еще светло в это время, – нахмурилась мама.

У Максима легонько, еле заметно екнуло сердце. Потом не раз ее поджатые губы или нахмуренные брови тревожили его. Но сейчас он успокоил себя – это всего лишь разговор о световом дне.

Всей семьей неторопливо шли под непрекращающийся Катин монолог о школе, учительнице и одноклассниках. Заглянули на площадку, и, пока Катя качалась на качелях, мама сказала:

— Думала, вы придете с Настей меня встречать.

— Она предлагала, а я отказался, – признался Максим.

— Почему? – удивилась мама.

— Не знаю. Протупил. – Помолчал. – Я вроде не говорил, как ее зовут?

— Тетя Галя давно рассказала, – улыбнулась мама.

Максим заторопился на работу. Мама предлагала посидеть в его кафе, пока он работает, но Максим запретил. Он вручил ей ключи от квартиры, попросил приготовить ужин и помочь Кате с уроками, испытывая огромное облегчение оттого, что мама может сделать это за него. Шахзод был в запаре – последний час гости шли потоком, Максим надел фартук и принялся за медитативную работу – нарезку капусты, огурцов, помидоров, после бегал в магазин за сахаром и салфетками. Несложная работа, не требующая ни физических, ни умственных усилий, успокаивала.

Максим написал Насте, ему хотелось увидеть ее хоть на пять минут. Она тут же, словно ждала его вопроса, ответила, что, конечно, выйдет, чтобы прогуляться, и что она соскучилась. Под конец отправила анимированный стикер – мишку, посылающего воздушный поцелуй, от которого в разные стороны разлетались сердечки. Максим положил телефон перед собой, резал овощи и умиленно смотрел, как мишка снова и снова посылает поцелуй и летят вверх сердечки, когда он дует на лапку.

Настя пришла в шаверму к восьми. Очередь к тому времени рассосалась, последние гости собрали одноразовую посуду и спрашивали, куда ее можно выбросить. Максим протирал столы. Повар с любопытством посматривал на них. Максим думал: заметно ли, что он живет в коммуналке, в одной комнате с теткой и сестрой, а Настя – единственная дочка в состоятельной семье. В такие моменты его ковыряла неприятная мысль: хорошо, что Настя не ослепительная красавица, иначе разница была бы еще заметнее.

Он посмотрел на нее. Да, не красавица, просто милая девушка. От всплывшего в голове слова – «милая» – Настя показалась ему еще милее и нежнее, и губы Максима растянулись в глупой улыбке, а рука с тряпкой задрожала.

— Слышь, иди уже, – сказал повар.

Максим помыл раковину, пытаясь вспомнить, был ли он когда-то знаком с ослепительными красавицами и красавцами, и решил, что такие встречались ему только в Инете. В жизни одноклассники и знакомые были простые, обычные. Кто-то симпатичнее остальных. Настя была симпатичнее.

Когда они с Настей, взявшись за руки, вышли на улицу, он спросил:

— Как думаешь, я красивый?

Вопрос ее рассмешил.

— Ты об этом думал с умным лицом, когда мыл раковину?

— У меня было умное лицо? – удивился Максим.

— Ага. Как будто рассуждал о судьбах мира и вселенной.