Страница 43 из 72
Глава 15
Арест
Бриолин вышел боком. Нельзя быть одновременно и умным, и красивым, где-то обязательно осечка выйдет. Но такого эпичного провала я не ждал. Надо глянуть в зеркало, может, я случайно в писаного красавца превратился, а тои, чем черт не шутит, в секс-символ?
…Ожидание мое закончилось совсем не так, как я планировал.
На тропе, огибающей край поля появился мужчина. По виду — самый обычный охотник: норфолкская куртка мышиного цвета, расстегнутая у шеи, галифе, заправленные в высокие кожаные краги и шляпа-федора с полями как бы намекали… Ружье, серьезную тяжелую двустволку, он нес на правом плече, стволами вниз, придерживая рукой за шейку приклада.
Я и не подумал дернуться, мало ли, сельский помещик решил добыть зайца к ужину… грыз себе травинку, и беды не ждал. Только ноги подобрал, когда охотник почти поравнялся со мной и тень его шляпы легла мне на колени.
Вежливость пропала зря. Охотник остановился напротив, нависая надо мной как молодой медведь. Сидя на земле трудно объективно оценить рост стоящего, но два метра в нем точно было. И весу под сто кило, причем не дурного жира.
Я поднял голову.
Охотник небрежным жестом коснулся полей шляпы, обозначив приветствие. Я отзеркалил его жест, чуть приподняв котелок.
— Ксения Андреевна просила меня быть здесь вместо нее. Она вас побаивается и правильно делает. Так о чем вы хотели просить княжну Трубецкую?
Я проглотил хохму: «Выйти за меня замуж и родить мне шестерых детей», еще пристрелит раньше, чем поймет юмор. А вместо этого спросил:
— С кем имею честь беседовать?
— Честь? — под шляпой хмыкнули, — серьезно?
— Шучу, — вздохнул я и медленно, осторожно поднялся.
Я узнал этого человека. Недооценивать его было большой ошибкой, в своем клубе с двадцати шагов он попадал в карту, поставленную ребром. Из пистолета. А, значит, с хорошим ружьем карту можно было смело относить шагов на сорок.
А ружье было не просто хорошим — отличным: стволы длиной сантиметров семьдесят с хвостом, сталь играла на солнце сложным узором, ее много раз сворачивали и проковывали. Лакированная ложа из светлого ореха, рукав приклада в форме пистолетной рукоятки, а, главное — длинный, чуть изогнутый рычаг снизу, перед спусковой скобой. Чтобы зарядить ружье, нужно просто потянуть этот рычаг вниз, и стволы сами откинутся вниз на шарнире, у хорошего стрелка процесс перезарядки занимал три — пять секунд.
Если и была мысль метнуться в кусты, она тут же умерла. Из Лефорше этот тип положит меня носом в траву даже если ему глаза завязать. На звук попадет.
— Доброго дня, Михаил Алексеевич, — вздохнул я, — приятно познакомиться лично. Но отчего же ее светлость просила именно вас?
— Не ваше дело, господин Ангел или как вас там… но отвечу — я ее жених. Достаточно?
Бакенбарды были пока на месте и шли ему больше, чем гладко выбритое лицо. Придавали аристократичности. Так то ее было чайной ложкой не зачерпнуть и понятно почему. Мать, Анна Воронихина, дочь купца-милионщика, отличная партия для разорившегося графа — дела Толю поправила, а вот породу попортила. Хотя как посмотреть. Вон какой бугай вымахал, а с лица не воду пить.
— Совет да любовь.
Про жениха в дневнике не было ни строчки. Точно не было, я бы такого не пропустил. Ксения подробно записывала все, что касалось «Триконы», свои мысли о будущем России, завиральные теории Смородина… Все что волновало ее пытливый ум. Жених в эту категорию не входил… Вот с чего я так обрадовался, кто скажет?
— И что просила передать Ксения Андреевна? — сощурился я.
— Для вас, господин Ангел, ее светлость, княжна Трубецкая и никак иначе, — голос графа лязгнул ружейным затвором, — передать просила, чтобы глаза бесстыжие так высоко не задирали и эксперименты в эпистолярном жанре оставили. Вам понятно?
— Вполне, — кивнул я. А что еще я хотел от него услышать?
— Ну а раз понятно, то развернулись спиной и бодрым шагом вон до тех березок. Там вас примет конвой. Вечером поговорим более предметно.
— О чем? — хмуро поинтересовался я.
— О, тем у нас с вами для разговора набирается изрядно, — усмехнулся граф, — ваше выступление на вечере у Алисы, Земельный банк, связь с бомбистами. Разговор выйдет содержательный, лет на десять как раз. Поговорим — и пойдете по этапу, с божьей помощью. А если на каторге писательский зуд нападет снова, даю добрый совет — адресуйте свои эпистолы не барышням, а прямиком государю Императору. И начинайте словами: «Прошу помиловать…»
Березки — два тонких деревца, росли в аккурат на краю поляны, и сейчас рядом с ними маячили четверо обмундированных жандармов. На мой взгляд, многовато, но, кажется, я недооценил свою популярность.
Нельзя было здесь оставаться после «дела» на приеме у губернаторши. Правы были ребята, когда отговаривали меня в четыре голоса. Точнее, в три — Сойка молчала, но смотрела так, словно уже похоронила и на могилке плакала.
Но время, клятое время уходило стремительно. До дня Х оставалось меньше месяца, у меня для Ксении была куча новостей, одна другой горячее, я решил рискнуть.
И проиграл.
…Можно было попытаться нырнуть в колючий ежевичник и уйти лесом. Я даже прикинул траекторию: резкий рывок вправо, перекат, и меня уже не видно за стеной шипов и лопухов. Потом ползком, согнувшись в три погибели, до овражка, а там и чащоба начинается. Шанс?
Михаил Алексеевич стоял в трёх шагах, и ружье он так и не опустил. Просто переложил на левое плечо, стволами вверх, а правую руку сунул в карман галифе. Расслабленно так, будто на пикник собрался. Но я видел, как движется его правый глаз под полями федоры — зрачок бегает, пересчитывает мои позвонки…
Даже если я ломанусь шустро, как заяц от лисы, пули все равно летят быстрее — и будет их далеко не пара. Четверо жандармов у берёзок тут явно не ромашки собирают, у них, я уверен, не простые винтовки, а драгунские карабины. Возможно, даже системы Бердана — наша гордость и отчаянье. Если я побегу, они просто поднимут стволы.
Картина маслом по бутерброду: человек в котелке и расстёгнутом сюртуке несется через поле под перекрёстным огнём охотника-графа и четырёх жандармов. Какая по счету пуля окажется фатальной? Делайте ставки, господа. На вариант: «Добегу до леса целым и невредимым» — я бы и медяшки не поставил. А самое мерзкое — ноги не слушались. Нет, не от страха — от понимания, что любой рывок сейчас будет читаться загодя. Это легко читается, если знаешь на что смотреть, а граф точно знал.