Страница 245 из 746
– Отличная мысль. – Карл оглядывает кухню. – Вроде мы сделали все, что обещали? Надо только за кастрюлей следить.
– Просто поставь газ на минимум. Пойду посмотрю, как там Анетте. А Уле наверняка где-то поблизости.
Обернувшись в дверях, она видит, что Карл как-то нерешительно топчется у буфета. Берет бутылку и подливает себе вина.
Анетте
Она накрывает на стол, не включив в столовой света. Отсвечивают белизной пустые овальные тарелки, выстроившиеся двумя ровными рядами вдоль продольных сторон стола. Анетте тянется за столовыми приборами и укалывается о вилку. Чертыхается про себя. Почему тарелки овальные? Или теперь еще в моде квадратные. Чем провинились круглые тарелки? Она механически кладет возле каждой тарелки по два ножа и две вилки. Сколько ненужных церемоний, чтобы поесть. Есть даже рестораны, где блюда подают на плоских деревянных дощечках, с которых соус или заправка, только соберешься посмаковать, – моментально растекаются по столу или оказываются у тебя на коленях вместе с блюдом, для которого предназначены. Мазюкаться только.
Она кладет последнюю десертную ложку, тут-то и включается свет. В дверях стоит Ян Инге и смотрит на нее.
– Ты чего тут в темноте?
Она не отвечает, и он входит в столовую. Его круглое лицо побледнело, выражение на нем несчастное. Анетте затаила дыхание. Лабану хуже? Он умер? Ян Инге пододвигает стул и садится.
– Лабан вроде немножко успокоился сейчас, – говорит он.
Анетте начинает расставлять посуду для напитков. По рюмке, бокалу и фужеру на каждого едока, да еще по стакану для воды. Непросто расставить их красиво и симметрично. А Ян Инге сидит и смотрит.
– Дорте небось как войдет, так и раскритикует сервировку, – говорит он.
– Я приглядела бокалы для красного вина, но к разным-то блюдам подадут, разумеется, разные вина. Я хотела взять на кухне бокалы для белого и рюмки для десертного, но там никого не было. Вот я и поставила эти высокие узкие бокалы, хоть я и знаю, что Дорте не любит пить белое вино из обычных бокалов для белого. Ей подавай бокалы пошире, что-то там такое с носом, но я ведь не могу поставить по два бокала, и оба для красного? Вот и не знаю. Она меня убьет.
– Ну-ну. Не убьет. А по мне, так все как надо.
Анетте фыркает.
– Послушай, – говорит Ян Инге. – Я вот что подумал. Пусть Лабан полежит здесь за ужином сегодня вечером. Можно же сделать исключение… раз он заболел.
Ноги не держат Анетте, надо сесть. Коленки трясутся странной такой дрожью, она не помнит, чтобы такое бывало с ней раньше.
– Вот именно на этот раз они, наверное, и не захотят делать исключение. Кому нужна в столовой за праздничным ужином больная, вонючая собака!
– Но Уле производит впечатление разумного человека. Никто же не сможет получить удовольствия от богатого стола, зная, что Лабан лежит совсем один и…
Ян Инге замолкает. Потом продолжает:
– Я думаю, все поймут. Нам не успеть постирать его лежанку. Но можно же попросить пару-тройку старых одеял. Он мог бы лежать… вон там, например. – Ян Инге показывает в уголок. – Чтобы ему было видно нас. А нам его. Чтобы быть вместе.
– Последние в его жизни часы, – бормочет Анетте.
– Дa. Именно так.
Голос Яна Инге тверд. Такое впечатление, что он отрепетировал свои слова.
– Надо думать рационально. Очевидно, Лабан умрет. Никто не пошлет санитарный вертолет за больной собакой. И мы ничего не можем сделать. Но если все пойдет так, как говорит ветеринар, то ему на какое-то время станет лучше, прежде чем снова станет плохо. Тогда у нас есть, может быть, несколько часов, пока все будет как бы нормально. И мы сумеем высидеть этот ужин и отметить этот юбилей. Согласна?
Анетте тяжело опирается о стол. Праздничный стол, который она накрыла в какой-то прострации, без мысли о том, что скоро они в самом деле сядут за этот стол, будут поднимать бокалы, и чокаться, и есть, и разговаривать, и вспоминать былые дни. Неужели она и правда будет через полчаса стоять здесь и держать речь в честь родителей, речь, написанную, когда все было пусть не безмятежным, но, во всяком случае, благословенно нормальным?
– Я не в состоянии делать вид, что ничего не случилось, – стонет она.
– Мы и не будем делать вид. Твоим родителям тоже нужно знать правду.
– Они знают. Я им рассказала уже. Но… а где же они?
Во всей этой сумятице она совершенно забыла о стариках. И понятия не имеет, где они. Задумывается. В холле никого не было, когда она везла через него тележку с посудой. Странно, что она тогда не обратила на это внимания.
– Наверняка у себя в номере, – говорит Ян Инге.
– Бедные мои. Мы их вытащили в эту глухомань и не обращаем на них никакого внимания. Дорте тоже хороша, ей позарез нужно было закатить этот юбилей. А теперь бегает за хозяином. Он же женат!
Ян Инге поднимается, подходит к ней. С рассеянным видом похлопывает ее по плечу. Она знает: ему кажется, что она ведет себя как ребенок. Но в ней темным и жадным цветком распускается ярость.
– А Карл, это на что похоже? Тоже мне, великий кулинар, гарцует по кухне и потягивает вино.
– Похоже, ты тоже хорошо приложилась к бутылке. – Ян Инге легко ерошит ей волосы. – Ну давай, иди поищи своих родителей. А я поговорю с Уле насчет Лабана.
Он забирает пустую тележку и катит ее к двери. Анетте идет следом и осторожно выглядывает в коридор. Ни за что на свете не хочет она встретить там типов, отравивших их собаку. В холле пустота и безмолвие. Дверь в комнату для собраний заперта. Но они пользуются туалетом в гардеробе. Того и гляди столкнешься с одним или с другим.
Распахивается дверь кухни, оттуда спешит к ним Уле.
– А, вот она где, тележка! Она мне понадобится, чтобы накормить… других гостей.
Лицо у него серьезное.
– Как дела? – спрашивает он, понизив голос, хотя рядом нет никого, кто мог бы их услышать.