Страница 228 из 746
– Вот только суставы у меня уже не те, что прежде, так что и хорошо, что придется больше заниматься бумажными делами.
– А что, воспаляются суставы-то?
– Да бывает.
Мать знает, что такое износ сустава. Но ее работа была важнее. Она не учила сопляков скакать по волнам на доске. Она принимала малышей в конце самого опасного в их жизни пути. Карл и сейчас помнит, какими серьезными были ее движения, ее взгляд, когда она собиралась на работу. Помнит, как она рассказывала ему с Дорте o том, чем занимается. Сначала это были добрые истории о детках, выскальзывавших из лона матери, о том, что иногда их приходилось легонько подшлепнуть, чтобы они начали дышать. Позже, когда они с Дорте подросли и готовы были выдержать истории пострашнее, она рассказывала о малышах, появлявшихся на свет с пуповиной, обмотавшейся вокруг шейки, или о тех малышах, которые вовсе не желали появляться на свет. Мать очень много работала, когда они с Дорте были маленькими.
Отец всегда был где-то рядом, но помнится Карлу, что в основном с ними оставляли Анетте. Старшей сестрой она стала в десять лет. Вряд ли ей всегда было приятно постоянно таскать с собой двух малолеток.
– Мама, а вы давали Анетте деньги за то, чтобы она с нами маленькими нянчилась?
– С чего ты вдруг об этом?
– Да нет, просто сидел вспоминал, как все было в детстве. Она ведь тогда довольно много с нами возилась, да?
– Не так уж и много.
Мать и отец никогда не скрывали, что пожениться им “пришлось”, потому что они ждали Анетте. Матери тогда было хорошо за двадцать, она уже выучилась на медсестру, так что “пора уже было”, как она выразилась. А он застенчивый был, добавляет она, когда речь заходит об этом, стеснялся предложить. Отец никогда не оспаривает материнскую историю их брака. Но он всю жизнь был не слишком разговорчив. Даже и в классе, рассказывали Карлу. Он не от одного человека слышал, что отец, бывало, сядет за учительский стол и молча смотрит поверх голов, пока в классе не станет так тихо, что услышишь, как булавка упала.
Карла вдруг кто-то легонько толкает в плечо.
– Ты заснул, что ли? – спрашивает мать.
– Да нет, просто задумался.
– А ты не знаешь, где Дорте? Или она уже легла?
– Вроде только что тут была? – говорит Карл, оглядываясь по сторонам. Кресло Дорте пустует. Отец сидит на том же месте, но голова у него клонится к плечу. Сморило его, должно быть. Карл понимает, что и сам, наверное, вздремнул.
– Давай я ее поищу.
– Не надо, сиди. Пусть лучше поспит, отдохнет. Ведь это она затеяла эту… поездку, я так поняла.
– Папа спит, во всяком случае, – говорит Карл.
– Дa, для него этот денек выдался тяжеловатым.
Голова отца окончательно соскользнула на бок. Неудобно так сидеть, наверное. Карл встает, подходит к отцу и осторожно трогает его за плечо. Рубашка под рукой как оберточная бумага на подарочной коробке. Отец вздрагивает и поднимает на него затуманенный взгляд. Анетте и Ян Инге отрывают глаза от телевизора.
– Приятно было с вами посидеть, но сейчас я, пожалуй, пойду уже лягу.
Отец сжимает его руку в своих пальцах, тоже хочет встать с кресла. Карл помогает ему подняться. Тут и все встают. Вместе с Анетте и Яном Инге Карл смотрит на спины родителей, бредущих в другое крыло, держась за руки. Лабан не сводит глаз с оставшихся и помахивает хвостом.
– Я собрался на боковую, давайте, выгуляю пса перед сном, – говорит Карл.
– А ты хочешь? – говорит Ян Инге.
– Мне не трудно.
– Точно, у тебя экипировка подходящая.
Карл идет к себе в номер за непромокаемой курткой. Проходя мимо распашных дверей кухни, он заглядывает туда через единственное круглое оконце. Там спиной к нему сидит Дорте. Пристроилась как у стойки бара. Напротив нее сидит Уле. Болтают, будто старинные друзья. На стойке между ними бутылка вина.