Страница 39 из 236
— Не должен.
— Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить…
Дурить не вздумай, — максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.
И не собирался. Медведь мы или кисейная барышня, чтобы от крови в обморок падать!
Мы подошли к непонятному месту, и Семенихин почему-то остановился, прикрыв глаза. Я по дурости уж хотел спросить, не плохо ли ему, но тут сверху из разлома на три яруса выше крикнули:
— Есть кто⁈
— Есть! — резко взбодрился Семенихин и замахал руками наверх. — Лежачего давай!
Оттуда медленно поплыл на нас кусок переборки.
— Принимаем, сперва на пол кладём! — чётко сказал Семенихин. — Мягко!
— Понял.
Мы опустили подручную платформу, и я вдруг узнал лежащего на ней парня. Я не помнил его имени — только густой мощный голос и то, как душевно он играл на гармошке, когда мы из Шестаковки ехали в Братск. Парень был бледен до серости, а вместо предплечья левой руки торчали обломки костей, выше локтя перетянутые обрывком тряпки.
Он, казалось, узнал меня и силился что-то сказать, но Семенихин заторопил, отстёгивая стропы с одной стороны:
— Слышь, как тебя?
— Аркадий.
— Ага. Носилки пустые вон за тот крючок цепляй.
Я поспешил выполнить указание.
— Всё. Теперича: я — первый, ты — второй. Мягко идём. Максимально! Берись.
Я понял, что обломок переборки останется здесь, а следующего извлечённого из-под завала также положат на него поверх ременных носилок, чтобы нам тут не перекладывать.
— Взял.
— На раз-два поднимаем…
Мы тащили моего случайного попутчика по коридорам, пол шатался и скрипел под нашими ногами, а парень всё силился что-то сказать мне. Наконец над нами распахнулся провал неба, и Семенихин повернул направо, к подводам, где к нам подскочили ещё двое санитаров — столь же рослых и столь же уставших. В четыре руки они помогли нам переместить раненого с носилок на дощатый настил повозки с откинутым бортом.
— Сюда — всё, больше не войдёт. Закрывать можно, — сказал один.
Но этот случайно знакомый мне парень вдруг вцепился в мою гимнастёрку сохранившейся рукой и притянул ближе.
— Г-к… к-х-х… — на губах у него запузырилось красное, и я понял, что оторванная кисть — не худшее, что с ним случилось.
Сиреневый туман снова начал колыхаться у меня перед глазами бледными лафтаками. Я аж рукой раздражённо махнул, пытаясь прогнать его, словно надоедливую мошку́. Глупый жест, наверное — смахивать другим невидимое, но уж больно много сегодня было, видать, для моей головы впечатлений.
— Гар… мошку… — вдруг довольно отчётливо сказал он, — мою… забери… — устало откинулся на доски и закрыл глаза, словно человек, выполнивший нечто очень важное.
— Заберу, — сказал я, только чтоб его успокоить, а про себя подумал: если найду.
Санитар посмотрел на меня хмуро и закрыл борт. Возница, наблюдающий за процессом, молча отвернулся и тронул вожжи:
— Пошла, родимая!
Мой напарник, всё это время придерживающийся за телегу, отпустил её, будто нехотя, развернулся к разлому и пошёл, переставляя ноги тяжело, как тумбы.