Страница 20 из 236
— И вам здравствуйте, красавица. Что ж неласково-то так?
Она смутилась, поправила форменный беретик:
— Извините, просто с этой войной… Нервничаю я. Боюсь.
— Да оно понятно, все на нерве. Мне бы в Иркутск позвонить, а?
— Пожалуйста, — она показала на дверцы в боковой стене, — в первую кабинку заходите. Вам коммутатор вызвать, или номер на память помните?
— Спасибо, помню!
За небольшим стеклянным окошком первой дверцы зажёгся огонёк лампочки. Я кинул мешки-узлы на лавку и метнулся туда. Внутри было пусто, только на полочке стоял пузатый аппарат из чёрного карболитового пластика. Я таких и не видел ещё.
Покрутил легонько потрескивающий диск. Я так решил, что звонить буду сразу отцу. А то маман устроит плач и все эти женские штучки. Пусть уж он сам потом ей расскажет.
Повезло ещё, что он в училище был, а то поймай его, ага.
В трубке слегка шуршало. Голос у отца был ровный и официальный — на службе же!
— Коршунов у аппарата, слушаю вас.
— Папа! Это Аркадий. Скажу сразу — я на фронт еду.
Интонации отца сразу изменились, стали родными и тёплыми. Но вопрос задал исключительно по делу:
— Через Иркутск?
Вот сразу же удивил меня, а! Хоть бы изобразил, что не ожидал. Ну, батяня!
— Нет. Я уже на погрузке. С минуты на минуту дирижабль, и отправляемся. Все только меня и ждут, — немного на нерве пошутил я.
Отец тоже засмеялся, телефонная трубка хрипло захрюкала.
— Всё же, сбёг, значицца?
— Сбёг, батя, — покаялся я.
— Молодец! — неожиданно выдал он. — Давно пора! Но знай, что хошь ты не хошь, а я всё-таки буду посматривать, но!.. Но! Не вмешиваться! — сразу предупредил он мои возражения. — А ты не кочевряжься. Это даже не в моих хотелках. Ты думаешь, за мной или за матерью не следят? Так же как и за Ванькой, да за всеми, кто рядом с Кириллом Ивановичем. Сам-то мог сообразить, за-ради какого рожна вся эта свистопляска затеяна?
Блин горелый, об этом-то я не подумал. Все мы, окружение великого князя, можем быть использованы как элементы давления. А Кирюха, как приезжает из Новосибирска, так каждый раз и плачется, мол, жизни никакой нет. Словно не весёлые студенческие годы, а прям казарма строгого режима. Правда, мы с Гио ему сразу возражаем, что казарма — это у нас в Иркутском училище. А там, в Новосибе-то — цветочки!
— Алё? — спросила трубка. — Аркаш, ты тут?
Я встрепенулся:
— Здесь я, здесь! Пап, как у Хотару состояние?
Отец вздохнул:
— Понервничали мы, конечно, когда узнали. Кнопфель — он же удивительных свойств человек. В Новосибирск о проблеме сообщил, а нам забыл. Айко и Сэнго к ней летали, поделились своими лисьими энергиями. Она хоть пока ещё в беспамятстве, но дело уже на поправку пошло. Никто только в толк не возьмёт…
В окошечко вдруг затарабанила связистка, взволнованно зачастив:
— Сигнал на посадку! Рядовой, вы слышите?
— Иду! — откликнулся я. — Прости, пап, бежать надо! Посадка началась. Ты там маме полегче объясни, а?
— Не учи учёного. Всё — воюй! Отцовское моё тебе благословение.
И трубку положил. Железной силы воли казак.
Я выскочил из кабинки, крикнув девушке:
— Спасибо! — подхватил манатки и выскочил на улицу.
Впрочем, можно было и не бежать. Сигнал сигналом, а толпа только-только начала преобразовываться в некое подобие строя. Я занял место в ряду, размышляя: а хотел бы я служить под началом отца? Пожалуй — нет. Слишком много вокруг него происходит. Всякого. Оно, конечно, и наград можно огрести немало. И без башки остаться на раз-два. Мы уж сами, своими руками-ногами, я всё ж таки Коршунов. А потом хлопнул себя по лбу — я ж теперь Коркин!
Не забывать, ядрёна колупайка!
О! Поговорил с батей, и сразу его любимое присловье вылезло.
Но то, что он предупредил… Не стоит обольщаться, как говорится. Будут меня пасти. И что с этим делать? И вообще, надо ли что-то делать? Эх, хорошо бате было — три месяца себе накинул да не дожидаясь пятнадцати годков на первый контракт свинтил! А сейчас раньше восемнадцати — хрен проскочишь!
Надеюсь, хоть теперь воевать-то мне никто запретить не может. Или как?
Ладно, будем посмотреть.
ДИРИЖБАНДЕЛЬ
— Стрелковое отделение налево кру-у-угом! — рявкнули сбоку. — На посадку шаго-ом марш!
Стоящие справа и слева парни тоже подобрались. Да уж, ребята, общевойсковая служба — это не казачьи контракты, тут всё пожёстче будет. Впрочем, все привыкнут, никуда не денутся.
Выйдя на посадочное поле, я глазам своим не поверил. Нас ждал не абы какой военный транспортник, а сам «Император Константин»! Древний, но по-прежнему надёжный! Да на нём ещё батя мой со товарищи езживал! Мне непонятно было, с чего новобранцам такая честь — «Константин» огромен был, как мало кто — пока я не увидел из-за спин проходящих на погрузку, что аппарели всех грузовых трюмов опущены, и туда загружаются знакомые фигуры шагоходов первого поколения. Причём некоторые загружаются прямо как есть, законсервированные — похоже, сильный маг-телекинетик работает.
Впрочем, долго глазеть нам не дали — быстрая сверка по спискам, и вот мы уже шагаем по гулко отдающимся внутренностям дирижабля до временного расположения.
В КОМПЕТЕНЦИИ ТРЕТЬЕГО ОТДЕЛЕНИЯ
Иркутск, особняк Коршуновых
2 января 1948 года, ранний вечер
Коршунов Илья Алексеевич
Я положил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Свербело сильнейшее искушение никому ничего не говорить, но… Но. Есть вещи, которые мы делать не имеем права. Особенно когда они касаются не только лично нас.
Набрал новый номер. Трубку подняли мгновенно.
— Приёмная генерал-лейтенанта Витгенштейна, — ответил строгий голос Петькиного адъютанта.
— Коршунов. По личному вопросу.
— Секунду, соединяю.
В трубке щёлкнуло, и слегка усталый голос старого друга сказал:
— Слушаю.
— Здорово, Петь.
— Илюха! — удивился он. — Нечасто ты меня внеурочными звонками жалуешь. Никак, есть повод?
— Е-есть. Не хотел тебе говорить, так ты ж мне потом голову открутишь.
— Так, — голос Петра стал строгим, — говори, раз уж начал.
— Аркашка на фронт сбежал.
— Да едрит твою мать! Когда?
— Откуда-то с дороги звонил только что.
— Поездом едет?
— Дирижаблем.
— Ди-ри-жа-а-аб-лем, так-так… Ну, скажу тебе, вариантов не так много. Сейчас просчитаем.
— Петь…
— Чего?
— Не дёргайте парня, пусть воюет.