Страница 111 из 236
На меня внимательно и настороженно смотрел совсем молодой попик. Как же, я ж в форме врага. Или эти тоже поддерживают любую власть, автоматически считая её законной?
Надеюсь, он не станет на нас бросаться. Не хотелось бы в храме…
Да погоди, нам бы с делом разобраться, пока никто из цивилов не припёрся. А если мельник умер пятнадцать лет назад… то‑о… тут я мысленно хлопнул себя по лбу: Максимилиан!
Как бы этого расспросить теперь – так, ненавязчиво?
Священник стоял, терпеливо ожидая моего решения.
А, была не была!
– Скажите, святой отец, а постарше священников в этой церкви нет?
Он слегка замешкался с ответом, старательно сдерживая шевеление бровей.
– Понимаете, – наконец медленно начал он отвечать, – тут ещё три священника, и все они существенно старше меня, – он смутился. – Но может, всё‑таки, я могу помочь?
Я вдруг вспомнил беседы с профессором Кнопфелем, на которого периодически нападало философическое настроение, и его же тоном сказал:
– Не печальтесь! Возраст – это недостаток, который быстро проходит…
Поймал удивлённый взгляд. Ядрёна колупайка, я ж как бы не моложе его, а такие старческие нравоучения выдаю! Откашлялся:
– А есть ли среди ваших священнослужителей кто‑нибудь, имеющий отношение к Мюнхенской магической академии? Я ищу старого знакомого моего дядюшки. Вы очень меня обяжете…
Попик просиял.
– Есть! И именно к Мюнхенской! Бывший профессор фон Штайн, ныне преподобный отец Бенедикт.
О! Фон Штайн*! Так он поэтому был «Камушек»!
*Камень (нем.)
– А как я мог бы с ним переговорить? Дело сугубо конфиденциальное.
Попик покивал и сделал приглашающий жест рукой:
– Пройдёмте, я сопровожу вас.
Сходим, чего не сходить? Как говорит деда Лёша, бешеной собаке семь вёрст – не крюк. Тем более, что сегодня уже находился по самое не балуйся.
Но идти пришлось совсем недалеко. Спустились по винтовой лестнице на этаж ниже, прошли коридором, и попик постучался в дверь из некрашеного дерева. Мда, сурово у них тут, аскетично.
– Отец Бенедикт, к вам!
– Входите, входите, – отозвался старческий, слегка дребезжащий голос.
Молодой распахнул передо мной дверь, и я вошёл в келью. Может это и не келья, я в названиях церковных не особенно силён. Просто так мне после прочтения приключенческих романов представлялись именно кельи. Высокое узкое помещение. Стены, пол, потолок – всё из серого камня. Маленькое, как амбразура, окно под самым потолком. И, видимо, в качестве вечернего освещения – здоровенный подсвечник (свечей, наверное, на двадцать). И это в наше‑то время!
За странной конструкцией, представляющей собой нечто вроде узкой профессорской кафедры, стоял сухонький невысокий старичок. И огромные круглые очки в металлической оправе делали его похожим на филина.
Наверняка мог бы зрение магически выправить, – вдруг подумал я, – но не стал. То ли из принципа от магии отказался, то ли смиряется и претерпевает…
Глаза, сквозь линзы кажущиеся огромными и как будто приклеенными к стёклам, несколько раз недоумённо моргнули:
– Чем могу быть полезен, раб Божий?
Чего они меня рабом все навеличивают? Как‑то царапает. Наш батюшка всегда называл нас чадами иль детьми, как‑то так. А тут тебе прямо в лоб – раб! Неприятно.
Я вежливо посмотрел на молодого и со значением сказал:
– Спасибо.
– Да‑да, беседуйте, – закивал он и заторопился наверх.
Тоже вот молодец. А вдруг я вашего Максимилиана‑Бенедикта пришибить хочу? Псих я, может?