Страница 48 из 117
Нет, туда ходить нельзя. Уходя, она сожгла за собой все мосты, по которым могла бы вернуться обратно. Да и забора-то прежнего наверняка уже нет. Как нет и никого, кто бы ждал ее там, распахнув калитку, простирая навстречу теплые объятия.
Все, кто мог бы ждать ее в родной деревне, лежали у противоположного подножья склона – в месте столь тихом, что даже шелест старых осин казался оглушительным. Без лишних раздумий Алия повернула туда. Ноги принесли ее к оградам с облупившейся белой краской. «Валиев Абдулхак», «Валиева Гульюзем» – гласили надписи под гравировкой-полумесяцем. Мать печально улыбалась с фотографии. Но отец… Его широкие брови были чуть нахмурены, а глаза – отстраненно глядели куда-то вдаль, словно отказывались смотреть на дочь.
Алия ласково дотронулась до лица матери, смахнула пыль со снимка отца. Затем голыми руками выгребла прошлогодние листья и сор.
– Прости меня, отец, – сказала она, вздрагивая от страха – на высокой ели громко закаркал ворон. – Если я и была виновата, то теперь наказана сполна.
Звук собственного голоса оказался пугающе громким. До Алии вдруг отчетливо дошло, что она стоит посреди кладбища совершенно одна и разговаривает с людьми, которые давно уже никогда не смогут ей ответить. Отец продолжал упрямо глядеть вдаль, и Алию пронзило чувство собственного всепоглощающего одиночества.
Торопливым шагом она дошла до родной деревушки и остановилась вдруг в изумлении. За то время, которое она провела в городе, места детства изменились до неузнаваемости. На верхней улице она насчитала три дома с наглухо заколоченными окнами. У ворот были сложены кирпичи – остовы разобранных печей. Сады, в которых раньше шумел прибой цветущих яблонь, теперь печально глядели на нее тоненькими пеньками, едва заметными с земли. Алия смотрела во все глаза и никак не могла связать между собой ту цветущую и шумную деревню, в которой росла она, с этой печальной картиной, в которой царил дух увядания и мрака, несмотря на начало лета.
Деревня умирала. Сбывалось страшное предсказание Абдулхака о том, как все молодые разлетятся перелетными птицами по городам и весям, старики уйдут один за другим за реку, а деревня заполнится пустующими домишками, в которых больше никогда не зазвучит детский смех.
Следующим порывом Алии было добежать до отчего дома и броситься в объятия Хаят. Но как она встретит ее? Сможет ли обнять ту, которая когда-то погубила ее собственного сына – хоть совсем и не желала того? Наверное, нет.
Алия развернулась и медленно побрела прочь из деревни, ругая себя за то, что в грусти по ушедшему она напрочь забыла о своих обязанностях. Как могла она так надолго оставить сына и больного мужа? Нужно бежать, пока Сабира не хватилась ее, – иначе объясняться придется до самого вечера.
Поглощенная собственными думами, она даже не заметила, что за ней из-за приподнятой занавески следят внимательные глаза.
– Дочка! Алия! – услышала она знакомый с детства громкий и сильный голос. Агзам, распахнув железные ворота, уже шел быстрым шагом к ней навстречу. Неистовая радость затопила душу Алии при виде старого приятеля отца. Не помня себя от счастья, она кинулась ему на шею и уткнулась лицом в грудь.
– Ну вот и встретились! Вот и славно, – приговаривал Агзам, поглаживая дочь друга по голове. Пахло от него так же, как когда-то от отца, – дымом, медом и прополисом. Запах этот, густой и теплый, как летний улей, ударил в память, и сердце болезненно сжалось. На мгновение ей показалось, что время повернуло вспять, и она снова почувствовала себя маленькой. Реальность вернулась горьким послевкусием, и Алия тихо улыбнулась, смахивая предательскую слезу.
– Постой-ка, да ты никак плачешь? – переполошился Азгам, вглядываясь в лицо девушки. Глаза его оставались такими же добрыми и участливыми, но в них Алия увидела ту же тихую грусть, которая жила в ней самой все эти годы. – Пойдем-ка, дочка, выпьем чаю, у нас как раз самовар закипел. – И Агзам, приобняв Алию за плечи, повел ее в дом.