Страница 39 из 117
– Сидит! Опять сидит! – Лизка словно вихрь влетала в кабинет Георгия Михайловича, решительным и властным жестом закрывала лежащие перед ним книги и усаживалась на какую-то рукопись, которую супруг до этого увлеченно читал. – Выходной, а он сидит в кабинете! Нет чтобы жену в театр сводить!
– Лизонька, это же моя научная работа! – ужасался Георгий Михайлович, выуживая из-под Лизки свою драгоценную рукопись и перекладывая ее подальше от вездесущих рук жены. – Прости, милая, я определил для себя объем работы на сегодня, и боюсь, пока не закончу, не…
– И слышать ничего не желаю! – Лизка махала перед носом супруга тоненьким пальчиком, украшенным кольцом с увесистым бриллиантом. – Я три часа наряжалась и красилась, чтобы порадовать тебя, а ты ничего не замечаешь, не хвалишь меня! И даже в театр со мной не хочешь идти! – в ее голосе появлялись первые едва уловимые нотки предстоящего скандала.
– Голубушка моя, ну какой театр? – Георгий как можно мягче убирал со своего колена ступню супруги. – Мне нужно работать, чтобы к сроку представить доклад на конференции. К тому же ты знаешь, что я пишу научную работу, которая отнимает у меня много сил. И потом, в театре же мы были вчера! – запоздало вспоминал он. – И мне показалось, что ты скучала во время представления!
– Тебе показалось! – Лизка рассматривала собственные руки и любовалась игрой бриллианта на свету. – Мне было очень весело! Только не понимаю, чего эти сестры все в Москву рвались и так и не уехали? Только и разговоров у них было: «Москва да Москва!». По мне, так это очевидная глупость и лень!
– Да, да, милая, ты совершенно права! – Георгий Михайлович, уже не слушая ее, снова углублялся в свою работу.
Лизка тяжело вздыхала и вставала, подтягивая полы длинного зеленого халата. Примерно такие разговоры происходили каждую неделю, и Лизавете было невыразимо скучно в четырех стенах чужого для нее дома. Поначалу она искала счастья в покупках. Доцент, никак не ограничивающий ее в деньгах, радовался ее радости, когда ей удавалось достать польские дефицитные духи, пудру или помаду. Лизка самозабвенно носилась по магазинам. Ей очень нравилось ощущение превосходства над окружающими, когда она просила продавщицу отрезать ей немного швейцарского сыру или взвесить полкило докторской колбасы. Очередь завистливо смотрела на хорошо одетую даму – впрочем, сохранившую свое деревенское происхождение и не знающую меры в некоторых вещах.
Обживаясь на новом месте, Лизка завела себе персональную маникюршу, парикмахера, косметичку и личного гинеколога. Но, несмотря на кажущееся благополучие и финансовую стабильность, душевного равновесия Лизка обрести так и не могла. «Для кого все это, для чего?!» – терзала она себя бессонными ночами. И не находила ответа. Казалось, единственное, чего недоставало ей для счастья, – это завистливых глаз, устремленных на нее. Поэтому она стала часто выбираться с мужем в гости или в театр, надевая на себя сразу все самое лучшее. Ах, как она искала в толпе обращенный на нее с завистью женский взгляд! Ну, или мужской, исполненный восхищения. Искала – и не находила.
Разыгрывание спектаклей перед мужем было для нее небольшой отдушиной – только так она могла реализовать свои нерастраченные актерские навыки и неутолимую жажду внимания. В собственных постановках она бывала и обиженным ребенком, и обманутой в своих надеждах женщиной, и отверженным целым светом человеком.
Одна лишь роль не удавалась ей – роль любящей и любимой счастливицы.
Поэтому, когда на импровизированной сцене гасили свет и опускали декорации, незадачливая актриса горько плакала на подмостках выдуманного ею театра. Поодаль валялись сорванные и помятые маски.