Страница 77 из 157
С ним на руках я рухнула в плетеное кресло. В такое же рядом, расправив складки платья, легко опустилась Елизавета Якобовна. Раскрыла веер и, неторопливо обмахиваясь им, зорко огляделась вокруг, привычно уже выискивая хозяйским оком возможные недоделки или нарушения. Мы помолчали… Уютно прислонившись ко мне, слабенький еще сын быстро притих и засопел. Носик свободно дышал.
Счастье… Господи, настоящее счастье – придерживая его, пустила я слезу. Много мне надо? Были бы живы-здоровы!
В летнем саду было тихо и чуть душно, как бывает перед дождем. Пахло какими-то цветами и примятой травой. Хорошо здесь было, спокойно.
В коляске спала Настенька. Покачивая ее, по дорожке степенно прогуливалась Груша – новая кормилица и нянька заодно. Ее ребенка – полугодовалого уже, спешно перевели где-то там на каши или же классически вскармливали из рожка… я не знала. Внутренне смирилась уже. Главное, грудь кормилицы своими размерами мало уступала коровьему вымени, и мой ребенок не голодал.
— Ее оторвали от собственного дитя… ты в ней уверена? – уточнила я у маменьки.
— Ее оторвали… — зависла та, почти вслух хлопнув длиннющими ресницами: — да она рыдала от счастья – милость-то какая! Одевают, кормят и работа смешная – за младенцем смотреть… да копейка еще какая, да презенты к праздникам – а как? При барском дворе ведь. И я настращала ее – не сомневайся. Пуще глаза будет хранить, да и Даша за ней присматривает. Ну, а Димитрию дядьку поискать надо бы – к мужскому обращению должен быть приучен сызмальства. Зацелуем да забалуем по-бабьи – испортим князя.
— Есть у меня на примете дядька. Ты должна помнить – золотой ему вручала… маменька? Илья Ильич, из воды меня спас, — напомнила я.
— Страшен больно, помню, — вздохнула она, — но испытан уже и надежен – выписывай, так и быть.
— Твердо встану на ноги – сама съезжу, — решила я, — и вид на жительство выправлю, и в Императорский банк надо. Заодно навещу мадам Нессельроде, есть у нас общие дела, — прозвучало почти угрожающе, — вот только отпишусь к ней вначале – чтобы не как снег на голову.
— А вот это верно, — не уловила маменька, — не следует дать ей забыть себя – знакомство с Марией Дмитриевной весьма полезно. До сих пор ведь она первая статс-дама у Александры Федоровны и великосветский салон держит. Сидя здесь, мужа тебе мы не найдем. Никого у меня на примете. И даже по прошествии траура — ближайшие годы также не будет, не помню здесь подходящих. Поручик Бурыкин хорош собой и на военном довольствии окромя доходов с небольшого имения, но тебе он уже не ровня. Разве сын уездного предводителя? Но ему пришлось бы рвать помолвку, — внимательно вгляделась она в мое лицо, — ради тебя – возможно… но дело недостойное, проклинать еще потом станут – заразы какой нашлют на нас либо имение.
Если до сих пор мне думалось лениво и расслабленно… Сейчас я внутренне встрепенулась и насторожилась – пора признать, что я сильно завишу от этой женщины. И ладно бы только я — дети. Хорошо… допустим, это нормально, когда мать заботиться о будущем дочери и видит его с приятным обеспеченным мужчиной, годным по статусу. Причем она не выпихивает замуж силком, а ищет нормальный вариант, еще и принимая во внимание сроки траура. Насколько я помнила, длиться он мог и до трех лет.
В любом случае, вопрос хотелось решить мирно.
— Э-э-э… маменька, а что – Веснин? Андрей Сергеевич, — вспомнился вдруг представительный мужчина, просто сияющий от любви к ней. Хороший предлог узнать почему у них не сошлось.
— Ты о чем? – вскинулась она, — мало того, что повел себя скандально и высокомерно… кому – дворянке Шонуровой отказал! Сейчас даже имя его забудь – рядом с принцессой Гогенлоэ-Ингельфинген ему дышать не позволено, не то, что… — возмущенно захлебнулась она эмоциями.
— Прекрати порочить его, — прошипела я, всей душой обидевшись за Веснина: — этот мужчина повел себя в высшей мере достойно, мам
а
. Недостойный человек как раз женился бы на девице безо всяких чувств к ней, страдая по ее матери. Он без ума был влюблен в тебя! Зачем ты оттолкнула его?
— После всего… когда вся свита слышала, как ты была им отвергнута… после этого ты еще посмела быть сводней в своих письмах! – тихо рыкнула Елизавета Якобовна.
Сонный Димка шевельнулся у меня на коленях.
— Пожалуйста тише! – возмутилась я шепотом, — ты видишь все это как-то… извращенно. Умный достойный человек вовремя понял свои чувства и пресек нездоровый брак ценой немилости императрицы. Принял на себя всю силу гнева той, которой пригорало спихнуть меня подальше от своего сына… — поперхнулась я последними словами.
Выматерилась про себя.
Руки суетливо наглаживали детскую спинку. Разговор шел полушепотом и будто об отвлеченном, но умудрилась же! Хотя…
Взглянув на Дашу, я срочно перешла на немецкий:
— Mutter… Его высочество Константин Николаевич оказывал мне знаки внимания – безобидные, но заметные со стороны. Императрица решила убрать соблазн в моем лице с его глаз. Веснин был прекрасным способом, уже решенным – и тут такое… Как ты думаешь – через что он прошел?
— Действительно? – плевала она на Веснина, — это так – Константин Николаевич был тобой увлечен? – первый раз я видела маменьку растерянной.
— Да. Но только вальс на том балу, прогулка по Александрии и катание на лодке вдвоем… но в людном месте.
— Этого вполне достаточно для беспокойства, — стал голос маменьки деловым и холодным, а взгляд на меня внимательным и изучающим, — ты стала самым первым предметом его интереса… устояла бы вряд ли. Чувственные порывы в этом возрасте разуму почти не подвластны… «любовь не может остановиться на полпути», — задумчиво признала она, — а этот сын, насколько я помню, отличался особым – наивно-властным очарованием царственной юности. К тому же безо всякой надменности.
— Именно! – поспешила я перевести тему на Веснина – щемило сердце, я гнала воспоминания о полном отсутствии наивности в Косте на это время: — И тут это… ты представляешь себе силу гнева Ее величества, когда Веснин, ко всему, честно признался в огромной любви к тебе?
— Глупости! – ходил ходуном веер в женской руке.
— Да какое – глупости?! – тихо шипела я, чтобы не разбудить ребенка: — Он светился весь, признаваясь мне в своих чувствах к тебе… а какие дифирамбы пел – я слушать устала! Там любовь неземная, а ты!..
— А зачем он мне? – прозвучало рядом спокойно и очень… трезво, что ли?