Фрейлина. Путь домой

Получив к концу сентября письмо от Саши (а писала ему, скорее всего, не только я, но и управляющий) и хорошенько подумав, я приняла решение остаться на зиму в Марьино – слишком хорошо всем нам здесь было.

Брат писал, что если не успеет к Рождеству, то к концу года все равно соберется сюда же – кавказская военная кампания с началом зимы, как правило, затихала. Горы становились труднопроходимы, а то и опасны из-за лавин и обвалов, а отряды Шамиля скрывались, зимуя как раз в труднодоступных горных аулах.

Само собой, принимая решение остаться, я его согласовала.

Юлия Олеговна была не против гостить на Курщине сколько угодно – оставила в небольшом имении надежного управляющего.

Иван Егорович же, как ни крути, осуществлял надо мной надзор, но и он, доложив по вертикали, оказался не против пожить в Марьино до весны. Человек одинокий, имений он не имел, взрослый сын пошел по его стопам, дочь уже была замужем, жена ушла в мир иной не так давно – родные стены только давили.

— К «апартаментам» своим я не особо и привычен, а зимовать там и вовсе тошно — одному, — делился он с нами как-то вечером, — всю жизнь мотался по сыскной части, почитай всю страну исколесил, дети и то — без меня выросли.

Как и что он писал своему начальству, какими словами… но разрешение остаться здесь на зиму мне дали. Исполненная благодарности, обниматься и сердечно благодарить я не полезла. Но одиночество, сквозившее в его рассказе, было так пронзительно… тем вечером я пела для него. Был ли этот человек счастлив своей работой и семьей, я не знала. Как надолго и далеко его командировали в свое время – тоже, но пение мое настроению после его рассказа отвечало:

— … и носило меня, как осенний листок.

Я менял имена, я менял города.

Надышался я пылью далеких дорог,

Где не пахнут цветы и не светит луна… — перебирала я струны.

Неотрывно глядя на меня и внимательно слушая, мужчина пыхтел ароматной сигарой…

— Зачеркнуть бы всю жизнь да с начала начать,

Полететь к ненаглядной певунье своей…

— Благодарю, Таисия Алексеевна. Знатный вышел подарок и как раз ко Дню рождения. Мог бы – прослезился, — дослушав до конца, запыхтел мужчина куревом особенно сильно.

— Рада, что с ним угадала... с Рождением вас тогда?

Саша успел прибыть к Рождеству.

У нас была поставлена и наряжена елка, по моей просьбе не слишком большая. Рождество Христово встретили, как положено — торжественная церковная служба, праздничное застолье, где кроме привычных уже лиц присутствовали Саша и священник с женой… Разговелись. На следующий день – конные катания на санях и корытах-ледянках с горки, опять совместный обед и вечерние посиделки потом в зимнем саду… Разговоры о кавказской кампании и настроениях Европы, спонтанные концерты – рояль, гитара, скрипка. Стихи – свои и лучшие из лучших… Саша читал наизусть «Мцыри», жандарм наш – из Пушкина. А я – ворованное, как, впрочем, и всегда:

— Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, чёрной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит… и тучи слышат радость в смелом крике птицы… — с выражением читала я Горького, сосредоточенно прикрыв глаза и совсем не чувствуя угрызений совести – привыкла.

И не знала тогда, да и странно бы… что простой факт прочтения мною этого произведения решит потом мою судьбу.

Замечательные дни конца декабря и января пролетели незаметно. Для всех, кроме Даши – она занималась врачебной практикой. К сожалению, в селе Ивановском люди простывали в морозы и даже иногда калечились. И к счастью – рожали.

Провожая Сашу на Кавказ, я уже знала почему он отдал все свое наследство брату.

В один из морозных январских дней, тепло одевшись, мы вдвоем выбрались на конную прогулку.

Барятинский не форсил, бравируя закалкой — голова и шея его были прикрыты башлыком, только-только входившим в «военную моду» с подачи Северного Кавказа. Сам башлык надевался на любой головной убор, его длинные концы-лопасти надежно прикрывали от холода мужскую шею.

Меня поверх меховой шапочки Даша повязала огромным пуховым платком, завязав его крест на крест на спине, как ребенку. Я не возражала – было тепло и комфортно.

Именно тогда, когда лошади уже двигались неспешным аллюром, я и задала свой вопрос:

— Как получилось, Саша, что ты отказался от Марьино?

— Таким образом купил себе свободу? — весело взглянул он на меня.

— Объясни? – потребовала я, выдохнув клубы пара.

— Я убежденный холостяк, Тая, но императорская чета решила непременно женить меня… — крутил брат в пальцах толстую незажженную сигару, изредка поднося ее к носу – вместе с выпивкой Даша запретила ему и курение.

В принципе, я сделала бы то же самое, даже ничего не зная о подагре – нужно было исключить все группы риска. Прошедший год показал, что здоровый образ жизни таки влияет на ее качество – болезнь не усугубилась. Полного выздоровления еще не было и будет ли, я не знала, но передвигался Саша без палочки, а это уже прогресс.

— … и подобрали невесту согласно моему титулу и состоянию. Ну и не без того, что при дворе меня недолюбливают. Мария Столыпина знакома мне, как и цесаревичу

очень тесно

еще со времен моего разгульного адъютанства. Так вот – недавно флигель-адъютант Алексей Столыпин помер, и Мария выбрала меня следующим мужем. Жениться на вдове и прошлой своей, как и Его императорского высочества… кхм… близкой знакомой, мне было никак невместно. Маменька умоляла не гневить императора, плакала… тот грозил опалой. Отказаться от этого брака я не мог, зато смог отказаться от шестнадцати тысяч крестьянских душ и всех своих поместий. Год назад на елку в доме Владимира было повешено письмо, как подарок – я все отписал ему.

— Но ты же беден условно? – беспокоилась я.

— Если ранее я отчислял братьям из доходов, то теперь нам отчисляет Володя. Условно – ты права. Столыпину привлекал не так мой титул, как состояние – его больше нет, все принадлежит женатому брату.

— И меня собираются выдать замуж… — поделилась я этой неприятностью и частично подробностями разговора с Николаем Павловичем.

— Тебе придется сделать это, ослушаться невозможно, — прозвучало, как приговор, — никуда не деться, Тая… я не смогу защитить тебя, как не сможет и твоя мать. Доказательств, что муж твой жив, нет, зато есть свидетельства против этого.