Страница 50 из 84
Но Шейн по натуре своей был искателем. Его не устраивала спокойная, мирная церковь без евангельского пыла с простыми истинами вроде «поступай с ближними так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Ему нужно было развитие: выше, глубже, дальше, он жаждал ответов, искал смыслы, соединял точки. То, что он читал и слушал, постепенно наполняло его бессмысленный мир смыслом. На работе – сначала пока стелил ковры, потом уже за рулем, развозя овощи оптом, – он слушал ток-шоу по радио и под влиянием этих программ стал утверждать, что пора сменить церковь, найти пастора, который не боится говорить правду – о том, как секуляризм и социализм разрушают Америку. Он искал, как сам говорил, церковь, которая «больше опирается на Слово Божье», «готова к последней битве со злом» и «борется за возвращение Америки к ее истинному, Богом данному предназначению».
Бетани рассказала своей терапевтке, что в последние пару лет Шейн все больше увлекался теориями заговора. И чем глубже он в них погружался, тем явственнее в ней просыпалось давнее желание сбежать. Хотя до уровня плана дело так и не доходило. Мечты наяву – не больше. Иногда в своем воображаемом сценарии Бетани хватала детей, усаживала их в машину и просто уезжала. («Куда?» – спрашивала Пегги. «Не знаю, – отвечала она. – Об этом я даже не думала».) А иногда она представляла себе почти романтическую фантазию: появляется красавчик на мотоцикле, она выбегает из дома и запрыгивает к нему за спину без шлема, оставляя Ашера и Лию на попечение Шейна. Шейна, который, несмотря на свою фанатичную религиозность, был заботливым и чутким отцом, мастером по строительству домиков на деревьях и метанию снежков; черт возьми, он даже готовил неплохо – по крайней мере, все, что можно было зажарить на гриле. Он справился бы (утешала себя ее версия из фантазии), смог бы вырастить детей в одиночку.
– Не то чтобы я правда собиралась так поступить, – сказала она Пегги. – Наверное, это была реакция на то, что я чувствовала, на эту клаустрофобию.
Но раньше она никогда не связывала это чувство с отцом.
– То есть вы думаете, что все это имеет какое-то отношение к… папе?
Ох уж эта терпеливая улыбка на лице Пегги и ее пристальный, немигающий взгляд через огромные аквариумные очки. Это была вторая причина, почему терапия порой бесила – наряду с бесконечными повторениями и вопросами в духе «И что вы при этом почувствовали?». Бетани казалось, что Пегги все время старается аккуратно подвести ее к какой-то очевидной мысли. Она сразу вспомнила пожилого учителя геологии из старшей школы, который не оставлял попыток заставить учеников произнести нужное ему слово. («Крип?.. Ну же, ребята. Эра зарождения жизни? Когда происходила б
о
льшая часть геологической истории Земли? Крипто?.. Неужели никто не читал? Криптоз?.. Кто-нибудь?»)
Бетани посмотрела на часы на стене. Без четырех минут четыре.
– Пегги, ну скажите мне. У нас осталось всего ничего, дети вот-вот вернутся, а это, кажется, правда важно. У меня нет времени играть в угадайку.
Пегги рассмеялась, и одно ее плечо на мгновение исчезло на размытом фоне «Зума».
– Конечно, простите. Просто это любопытно: вы говорите, что годами чувствовали одно и то же – желание сбежать, исчезнуть, раствориться. И, похоже, оно связано с пропастью, возникшей между вами и вашим отцом после того, как вы увидели его с другой женщиной, до развода родителей. Отцом, который когда-то был для вас самым близким по духу человеком. В тот день вы увидели нечто, что ранило вас, и долгие годы молчали, хранили этот секрет. Его секрет. А теперь вспомните, что делает ваш отец, когда у него случаются неприятности? Исчезает. Сбегает. Как тогда, в прошлом, – от вас с мамой. Как сейчас, когда он решил сбежать от цивилизации в дом посреди леса. И это то, чего вам самой всегда хотелось. Возможно, вы неосознанно усвоили эту модель поведения. Возможно, ваше желание сбежать – это реакция на мужчин, которые так или иначе напоминают вам отца. И, возможно, вы с ним уже двадцать лет бежите друг от друга.
Вот он – третий и самый раздражающий минус терапии. Когда наконец находишь ответ, он оказывается до смешного очевидным. Таким простым. И все время был прямо перед носом. Бетани подозревала, что работать психотерапевтом на самом деле довольно скучно: день за днем к тебе приходят люди – прозрачные, как аквариумы на ножках. В них плещется вода, и они жалуются, что не могут до конца разобраться, что с ними, но чувство такое, будто внутри кто-то плавает.
И что вы при этом почувствовали?
Бетани почувствовала, что у нее в голове взорвалась маленькая бомба. Она всегда думала, что трещина в их отношениях с отцом появилась в День благодарения в 2016 году – и виной тому удар, прогремевший за праздничным столом. Но что, если все началось гораздо раньше – в день, когда она едва не лишилась девственности и увидела своего отца с другой женщиной?
У нее вдруг возникла совершенно безумная идея: собрать детей, девятилетнюю Лию и пятилетнего Ашера, и рвануть на машине на север. Десять часов пути в самый разгар глобальной пандемии, только чтобы увидеться с отцом в его лесной глуши. Спросить, видел ли он Бетани в тот день, когда пятнадцатилетняя она проехала мимо с парнем, возомнившим себя наркобароном. Спросить, кто тогда был с ним на крыльце. Спросить, почему он все время ею так разочарован. Спросить, каково это – вот так исчезнуть из жизни всех, кому ты дорог. Внезапно она поймала себя на мысли, что именно этот неуловимый, упрямый, доводящий ее до белого каления старик может быть ключом к ее собственному беспокойному сердцу.
На экране ноутбука Пегги, ее терапевтка, подалась вперед:
– Могу я спросить, о чем вы сейчас думаете, Бетани?
– О чем я думаю? – Бетани рассмеялась. – О криптозое.
– Что ж, – сказала Пегги, бросив взгляд на часы, – давайте начнем с этого в следующий раз.
* * *