Страница 47 из 53
Я положил десять лет на то, чтобы сделать шахматы современными: новый язык дизайна, новые турниры, новые способы показать игру тем, кто ее ни разу не видел. И это сработало — не только то, что сделали мы, но и все прочее. Шоу Netflix, стримеры, пандемийная скука, мемы. Вся система обновилась. И теперь она не принадлежит никому. Ни ФИДЕ — руководящему органу, который до сих пор думает, будто рулит всем из Лозанны. Ни нам. Ни Chess.com, при всех их 250 миллионах пользователей. Ни стримерам, ни троллям, ни национальным федерациям. Мы все питаем платформу, и никто из нас ее не контролирует.
Раньше меня это бесило. Я годами бился за определенное видение того, какими могут быть шахматы, — а теперь их лепят люди, которые в этой борьбе не участвовали, истории не знали, просто пришли и начали строить. Но я с этим примирился, потому что именно так и выглядит успех. Платформа, которую вы еще способны контролировать, — не платформа, а продукт с амбициями. В тот миг, когда она перестает вам принадлежать, вы понимаете, что она стала настоящей. Шахматы теперь настоящие. Более чем когда-либо. Цена этому — они больше не наши.
Где-то на середине работы над этой книгой я понял, что описываю не шахматы. Я описываю закономерность. Устойчивые традиции не умирают, но и неизменными не остаются. Они мутируют в платформы. Ядро прежнее — правила, ритуалы, все, по чему их узнаёшь, — а экосистема вокруг разрастается. И как только она достигает известного размера, традиция перестает принадлежать своим изначальным владельцам. Я стал замечать это повсюду.
Бег по-прежнему сводится к тому, чтобы переставлять одну ногу перед другой, точно так же, как делали в саванне сто тысяч лет назад. Но в эту орбиту теперь входят кроссовки с карбоновой подошвой, часы с GPS, Strava, марафоны по всему миру, приложения для тренировок, инструменты для восстановления и целая туриндустрия вокруг забегов в живописных местах.
Готовка по-прежнему сводится к нагреванию еды. Но вокруг наросли рецепты из «Тиктока», дарк-кухни, наборы для готовки, посуда от знаменитостей и службы доставки, где работают миллионы людей, никогда не стоявших у плиты.
Йога по-прежнему состоит из поз и дыхания. Но ее орбита — это легинсы, ретрит-туризм, инфлюенсеры в соцсетях и целая велнесс-индустрия, от которой опешил бы всякий, кто и вправду учился у гуру.
Религия — древнейшая платформа из всех — перешла в новую форму. Мегацеркви держат издательства и приложения. Проповедники в подкастах собирают аудиторию больше, чем любой собор. У Бога теперь есть Patreon[40].
Закономерность слишком устойчива, чтобы быть совпадением. Любая живучая традиция со временем становится инфраструктурой для чужих проектов. Ядро неизменно. Экосистема меняется до неузнаваемости. И тем, кто любил традицию до мутации, приходится выбирать: оплакивать утраченное или строить на возникшем?
Вопрос для любой традиции не в том, выживет ли она. Шахматы пережили мировые войны, распад Советского Союза, появление движков, играющих сильнее любого человека, и сотни предсказаний собственной смерти. Устойчивые традиции живут веками. Настоящий вопрос другой: кто построит платформу вокруг них? Построят все равно. Мутация неизбежна, стоит вокруг чего-то старого и устойчивого скопиться достаточному вниманию. Единственная переменная — строите ли вы сами или смотрите, как это делает кто-то другой.
Я случайно оказался рядом с шахматами в момент их мутации. Мне выпало написать несколько патчей. Сработали не все. Но обновление все равно случилось — наше и чужое, слой за слоем, пока старая операционная система не стала неузнаваемой. Игре полторы тысячи лет. Платформе — около десяти. И борьба сейчас идет именно за платформу.