Неприкаянный. Тетралогия

Глава 5 Честь и долг

Барон учил Няшку стрелять. Та, валяясь на специально взятом нами с собой одеяле под вовсю жарящим солнцем, методично отстреливала патроны двадцать второго калибра, пытаясь сбить выставленные метрах в тридцати от неё бутылки. Блондин, потея, наблюдал за этим делом, выдавая одну рекомендацию за другой. Дело шло ни шатко, ни валко, но, всё‑таки, шло.

– Всё правильно, – удовлетворенно сказал я, отхлебывая ледяной газировки, – Белые работают, черные отдыхают. Торжество демократии.

– Ты в самом деле позволил какому‑то болвану утащить девчонку у тебя из‑под носа? – не обратила внимания на мои слова валяющаяся рядом в теньке вампиресса. Она лежала в купальнике, на шезлонге, но тщательно следя за тем, чтобы солнце её не коснулось. Отпив из своего стакана, красавица задумчиво протянула, – Как‑то это низковато для тебя…

– Если бы девушка обратилась ко мне за помощью, я бы, наверное, помог, – откликнулся я, – Но она потребовала пироженку.

– Ты что, джинн? – фыркнули мне в ответ, – Типа одно желание на человека?

– Нет. Просто слабые – не требуют, – лениво отозвался я, глотнув напитка, – А эта шлюшка была просто ничтожеством, привыкшим строить из себя нечто.

– Козёл.

– Да ладно? Вот скажи мне, почему ты спаррингуешь со мной чаще, чем с Марием?

Вопрос заставил Хатсбург задуматься. Наши с ней спарринги мало чем отличались от полноценной драки. Единственное – мы перестали портить друг другу «фасады», но в остальном всё было жестко и больно. Куда хуже, чем между ней и Гриттом. Тем не менее…

– С тобой – как в реальном бою, – нехотя выдавила из себя Эрика, – Марий слишком техничен. Это даже вредит.

– И ножами ты учишься пользоваться, не сачкуя, – подытожил я, – Что «кабаром», что кукри, хоть и плюешься на последний. Синяки, шишки, вывихи, мы всё это получаем, чтобы не получить потом по‑настоящему. Цена, госпожа Хатсбург. Понимание и готовность платить по всем счетам – делают тебя крутой и отпадной, как там говорил Уолш?…чувихой. Даже несмотря на то белье, которое ты носишь. Мне Юки пришлось полчаса утешать, когда она из стиральной машинки выудила целый ворох твоих ниточек. Так расстроилась, думала, кофту какую тебе запорола. Пришлось открыть ей глаза. Они так широко открылись… я почти позвонил в скорую. Интересно, а бывают скорые офтальмологи?

– Петр!! – вампиресса умудрилась сильно смутиться, – Старый расист!

Я уже хотел отшутиться, как смартфон настойчиво пискнул особым сигналом.

– Время работать, Недотрога.

– Угу… – вампиресса с неохотой встала с шезлонга, – Крепче держи.

– Я тебя хоть раз подводил? – спросил я, поднимая довольно массивный зонт на треноге, чтобы укрывать им вампирессу от солнца.

– Идем уже! – проворчала она, подхватывая винтовку.

– О, опять ниточка…

– Не пялься!

– В смысле не пялиться, ты же это одеваешь, чтобы пялились! Как только не перетираешь…

– Да отцепи свои глаза от моей жопы! Сам сказал, нам работать надо!

Наверное, для человека, сидящего за рулем, чистый шок – это не звук внезапно лопнувшего на повороте колеса, а зрелище едва одетой брюнетки в сотне метров дальше по дороге, стоящей под стационарным, как в кафе, зонтиком. По крайней мере наш клиент, сидящий в потрепанном, но еще очень даже достойном «крайслере», дождался, пока я неспешно подойду к остановившемуся автомобилю, а затем постучу дулом «кольта» в стекло.

– Привет, Рахул, – нагнувшись к открывшемуся окну, дружелюбно поздоровался я с тучным, хоть и довольно молодым, человеком, невесть зачем отрастившим себе уродливую короткую бороду, – Даже два привета. Второй тебе от Лунь Мэя. Помнишь такого?

Рахул Прасад помнил, очень хорошо помнил, судя по его изменившемуся выражению лица. Причем настолько сильно изменившегося, что даже внезапно появление пары вооруженных людей посреди пустоши блекло по сравнению с этими воспоминаниями. Сидящий за рулем толстяк сник и съежился, начав что‑то лепетать, но я его не слушал.

– Сегодня, в десять вечера, Лунь Мэй закажет в «Ленивом крокодиле» утку по‑пекински, – продолжал я, улыбаясь и дирижируя себе пистолетом, – У него на столе, кроме этой самой утки, будут лежать два конверта от тебя. Один с долгом и процентами, а второй – красного цвета. Подарок и извинения. Как? Это – твои проблемы. Если конвертов не будет, то с утра, вместе с завтраком, на столе у Лунь Мэя будет лежать непрозрачный пакет. В нем будут твои уши и яйца. Как? Это мои проблемы. Всё понял?

– Ты… ты не посмеешь! – выдавил с жутким акцентом скверно‑бородатый бедолага, – У меня… у моего отца… здесь связи! Тебя…

– Шор Гаваньял, я в курсе. Мы с ним чаю попили сегодня, – кивнул я, перебивая пятого сына какого‑то заштатного сомнительного раджи, – Он тебе больше не поможет. Ты ему надоел, Рахул. Ты всем надоел. Не разберешься со своим долгом до указанного времени, тогда помой, пожалуйста, свои яйца. Тщательно. Буду благодарен. Всё, бывай.

Только я сделал три шага, как мне в спину обиженно‑плаксиво заорали:

– Я не успею! Вы прострелили мне шину!

Некоторые дебилы живут в каком‑то своем особом мирке. Там, где все плохое просто не может с ними случиться. Они не понимают смертельной опасности даже тогда, когда та дышит им в лицо, светя оскаленными клыками. Никто не читает классику. Вот, например, Эрнест Хэмингуэй, «По ком звонит колокол». Почему все считают себя умными, не прочитав хотя бы это?

– Знаешь, – я обернулся, выщелкивая балисонг, – Одно ухо я тебе прямо сейчас отрежу…

Какие‑то зачатки мозга у сына раджи всё‑таки были, так что «крайслер», поднимая клубы пыли, удрал от неторопливо приближавшегося меня, позволяя вернуться к отдыху и вампирессе, ждущей в эффектной позе, с обрезом ружья, упёртым в бедро. Очень красиво, хоть сейчас на обложку журнала… а вот, уже нет. Виновата очень пыльная полупрожаренная кицуне, метнувшаяся под зонт, а затем принявшаяся себя поливать холодной водой из бутылки, брызгая той во все стороны. Отчаяние планомерно загрязняемой вампирессы, которой некуда было деваться из‑под зонта, было просто великолепным!