Страница 42 из 79
— Если позволите, Леонид Ильич, — Стрелец посмотрел на Брежнева, запрашивая одобрение, и, получив согласие Генсека, продолжил. — Наша беда в том, что мы заперли колоссальные оборотные средства в тяжелой индустрии и незавершенном строительстве. Мы производим рельсы, чтобы возить руду, из которой мы делаем сталь, чтобы производить новые рельсы. Это замкнутый круг. Германская модель построена на быстрой оборачиваемости капитала. Они насытили внутренний рынок товарами народного потребления, создали мощный потребительский спрос, и уже этот спрос, как локомотив, вытянул за собой тяжелую промышленность, химию и станкостроение. Каждый купленный ботинок, костюм или плюшевый медвежонок немедленно пополняет казну налогами. Мы же не рассматриваем потребление как экономический инструмент, оттого и торговля существует у нас на правах вынужденного рудимента прошлого.
Брежнев нахмурился, постукивая сигаретой по тыльной стороне ладони. Слова советника идеально ложились на его собственные наблюдения. Алексей Косыгин, глава Совета министров, твердил ему примерно то же самое, пытаясь продавить свою экономическую реформу. Но Косыгин требовал автономии предприятий, изменения ценовой политики, фактически — отказа от жесткого партийного контроля. На это Брежнев пойти никак не мог: товарищи по Политбюро сожрали бы его с потрохами и не заметили за такие эксперименты.
— Ты, Костя, умный парень, но идеалист, — с характерным прононсом заметил Леонид Ильич. — Ты мне про рельсы говоришь. А если завтра война? Если американцы со своими ракетами полезут? Нам джинсы вместо танков на фронт отправлять? Тяжелая индустрия — это наш щит. Без него нас раздавят.
— Вот, Леонид, — вмешался в разговор Шмидт. — Ты сам только что назвал вторую причину нашего экономического чуда — минимальные расходы на военные нужды.
— На оборонке, значит, экономите⁈ — с лукавой усмешкой поддел его Брежнев.
— Это ограничение, наложенное на нас по итогам Второй мировой, сыграло свою позитивную роль, — заметил федеральный министр. — Леонид, никто не предлагает отказываться от щита, но сам щит не должен быть настолько тяжелым, чтобы у воина не оставалось сил держать меч, или чтобы он умирал от истощения под его весом.
— А как же социальные программы? — с нажимом спросил Брежнев. — Медицина, школы, университеты, библиотеки. У нас это все бесплатно. Для каждого советского человека.
— Мы в ФРГ тоже тратим огромные деньги на социальные нужды, — не сдавался министр. — Но делаем это за счет высокой эффективности производства и строго в пределах заработанного. Ваши заводы огромны, Леонид, но они потребляют в три раза больше энергии и металла на единицу продукции, чем наши. Вы топите небо. И это — третья причина нашего успеха. Тотальная экономия и бережная оптимизация всех процессов.
Брежнев молчал. Он пристально посмотрел на Стрельца, словно проверяя, сможет ли тот ответить немецкому министру.
— Господин Шмидт, вы правы, — без колебаний произнес советник, не побоявшись принять сторону оппонента. — Наша промышленность действительно весьма ресурсоемкая. И именно поэтому миллиардные кредиты, о которых мы договариваемся, — наш исторический шанс. Мы вольем эти средства в глубокую модернизацию: в передовые немецкие технологии, импортное оборудование, в энергетическую и производственную эффективность.
Шмидт был удовлетворен. Он понял, что в лице советника Басова советский лидер имеет грамотного специалиста, способного перевести политическую волю Кремля в эффективные экономические решения.
— Значит, модернизация, экономия и снижение военных расходов… — задумчиво повторил Брежнев. Он посмотрел на пачку сигарет Reyno, лежащую на столике.
— И торговля, как полноценный источник пополнения казны, — добавил Шмидт.
— Ладно. Допустим, мы берем эти кредиты, — вслух рассуждал Брежнев, прикинувшись простаком. — Допустим, покупаем ваши эффективные заводы «под ключ». Но ведь ваши банкиры, Гельмут, они же удавятся за каждый процент. Ты сам сказал — ты каждый пфенниг считаешь. Как нам договориться так, чтобы и нам штаны не потерять, и вам выгода была?
Шмидт улыбнулся. Разговор наконец перешел на цифры, его любимую стихию.
— Мы прагматики, Леонид. Нам нужны ваши ресурсы. Вашему газу нужен наш рынок, а нашему рынку — ваш газ. Проект «газ в обмен на трубы» — это идеальный баланс. Мы даем вам кредиты под закупку наших труб большого диаметра и оборудования для магистралей, вы — строите саму нитку. А расплачиваться по этим обязательствам вы будете… тем самым газом, который пойдет по этим трубам в Европу. У нас это называется компенсационной сделкой. Риски минимальны для обеих сторон. Вы получаете инфраструктуру и технологии без прямой затраты золотовалютных резервов, мы — гарантированные поставки энергоносителей на десятилетия вперед.
Брежнев посмотрел на советника:
— Что думаешь, Константин? Где тут подвох? Банкиры без подвоха денег не дают.
— Подвох есть, Леонид Ильич, — ответил Стрелец, внимательно глядя на Шмидта. — Но он не в условиях договора, а в наших собственных возможностях. Немецкие банки требуют жестких гарантий сроков поставок. Если наши министерства затянут строительство трубопровода — а мы знаем, как у нас умеют годами согласовывать каждый чих, — то штрафные санкции сожрут всю выгоду. Чтобы эта схема заработала, проекту нужен особый статус. Выше министерств. Выше Госплана. Нужен личный контроль Генерального секретаря и группа молодых, мобильных управленцев, которые смогут решать вопросы с немецкими поставщиками напрямую.
— А ты что скажешь, Гельмут? — Брежнев повернулся к немцу.
— Отличный анализ, Константин, — Шмидт одобрительно кивнул. — Если Москва гарантирует жесткое соблюдение графиков, я, со своей стороны, готов пойти на уступки по процентным ставкам консорциума немецких банков. Я готов зафиксировать их на уровне, который полностью устроит ваше Министерство внешней торговли.