Страница 25 из 79
Глава 7
ГЛАВА 7
ПОДАРОК СУДЬБЫ
В салоне государственного борта № 1 — хотя по личному указанию Брежнева самолету присвоили традиционный пятизначный номер — царила двойственная атмосфера. С одной стороны, команда Генсека была уверена, что подготовительная работа проведена на «отлично», спорные вопросы согласованы, а острые углы сглажены, так что впереди осталась преимущественно протокольная часть. С другой стороны, масштаб геополитических изменений, непосредственными участниками которых они стали, заставлял волноваться даже самых хладнокровных.
Леонид Ильич Брежнев сидел у иллюминатора, зажав между пальцами незажженную сигарету. По рекомендации врачей он не курил уже пару дней, и в этой части терпение Генсека было на исходе. Еще с фронта Леонид Ильич помнил, как успокаивает и придает уверенности запах табака. И, по большому счету, было неважно, держишь ты в пальцах дорогую сигарету или самокрутку с махоркой — в его биографии бывало и такое. Наверное, поэтому главный коммунистический лидер планеты умел ценить комфорт, любил эстетичные мелочи и заботился о том, чтобы быт советских людей улучшался. «Хватит! Навоевались! — любил повторять он в узком кругу. — Дайте народу вздохнуть!»
До посадки оставалось не более получаса.
— Ну что, Андрей Андреевич, — обратился он к министру иностранных дел, наблюдая за тем, как под крылом самолета проплывают идеально распланированные немецкие поля. — Кто бы мне сказал в сорок пятом, что я буду к немцам с миром лететь… не поверил бы… Еще бы и морду набил за такие шутки!
Громыко, как всегда безупречно застегнутый на все пуговицы своего традиционного темно-серого костюма, сидел в кресле напротив. Сохраняя совершенно непроницаемое выражение лица, министр неопределенно кашлянул в кулак. В его холодных глазах мелькнуло подобие понимания.
— Время меняет геополитические реалии, Леонид Ильич. Важно, что именно мы — советские коммунисты — поняли это прежде остальных и сами сделали важный шаг навстречу. Такое мужество не каждому по плечу.
— Андрей, меньше пафоса, все-таки не на Политбюро, — заметил Генсек, но по всему было видно, что ему приятно. — Канцлер их тоже оказался достойным союзником, а не кисейной барышней.
— С этим не поспоришь, полагаю, досталось ему поболее, чем он ожидал, вступая на путь разрядки, — произнес министр. — За Московский договор оппозиция его чуть живьем не съела. До сих пор зубами скрипят, не понимая своего счастья. А теперь еще этот скандал с меморандумом Шмидта.
— Знаю, — Брежнев вернул на столик неиспользованную сигарету. — Но теперь все изменится. Для Брандта наш прилет — звездный час!
— К сожалению, это понимаем не только мы, но и их правые. Боюсь, оппозиция постарается внести свою ложку дегтя в наш идеальный сценарий, — ответил Громыко. — Мы будем вынуждены как-то реагировать на их политические лозунги. Истомин пишет, что основное внимание противники новой восточной политики Брандта сфокусируют на гуманитарной корзине. Будьте готовы: отвечать на вопросы о судьбе советских немцев и «узников совести» все равно придется, при всем нашем стремлении этого избежать.
— Вот ведь олухи, счастья своего не понимают, — как бы невзначай проронил Генсек. — Да только наши миллиарды перебьют любые политические спекуляции.
— Насчет наших миллиардов существует некоторое расхождение во мнениях…
— Это почему же?
— Они стоят на том, что это их миллиарды, поскольку именно они кредитуют «сделку века».
— Смешно, — Брежнев пристально посмотрел министру в глаза. — Это наши миллиарды! Потому что без наших контрактов не будет ни кредитов, ни тысяч новых рабочих мест для немецких трудящихся, ни дешевого газа — только американские ракеты. А ракетами детей не накормишь!
— Ничего не поделаешь, такая система… Вместо того чтобы направить коллективные усилия на достижение общей цели, люди тратят свою энергию на борьбу за власть. В нашей стране, к счастью, этот этап общественного развития уже преодолен.
— Ты-то сам себе веришь? — иронично усмехнулся Леонид Ильич.
В проходе между рядами появился начальник личной охраны Генсека. Он коротко доложил:
— Леонид Ильич, скоро пойдем на снижение. Пора переодеваться. Немецкий почетный караул уже строится на летном поле. Погода на земле отличная, плюс восемнадцать.
— Восемнадцатого плюс восемнадцать, — скаламбурил Генсек, поднимаясь со сделанного по спецзаказу кресла. В свои шестьдесят шесть он все еще сохранял ту мощную, сибаритскую стать, которая так импонировала зарубежным репортерам.
— Ну что, дорогие товарищи! — подмигнул он членам высокой делегации. — Начинаем игру. Главное — улыбаться. Запад любит, когда мы в хорошем настроении. От этого он расслабляется и снижает пошлины.
Внизу, на залитом майским солнцем бетоне, обстановка напоминала растревоженный улей. Советский посол Алексей Истомин нервно поправлял очки, стоя рядом с федеральным канцлером ФРГ Вилли Брандтом. Вокруг них плотным кольцом роилась пресса — сотни репортеров с тяжелым съемочным оборудованием оккупировали специально выстроенные для них помосты. Горожане с советскими и немецкими флажками и букетами цветов буквально заполонили разрешенные зоны, с нетерпением ожидая советский борт № 1.
Немецкий канцлер выглядел совершенно спокойным, но Истомин, хорошо искушенный в чтении чужих эмоций, чувствовал, что эта невозмутимость напускная. Это был не просто первый в истории визит советского лидера в ФРГ — на глазах у всего мира открывалась новая страница двусторонних отношений. Изжившую себя парадигму «победитель — побежденный» сменяла концепция взаимовыгодного сотрудничества ради мира в Европе. Наступало время окончательного признания послевоенных границ, краха доктрины Хальштейна и начала новой эры.
Или… колоссальный скандал, если что-то пойдет не так. И хотя посол Истомин был уверен в том, что подготовительная работа выполнена на все сто, в его обязанности входила постоянная готовность к непредвиденным поворотам. Боковым зрением он заметил федерального министра по особым поручениям Эгона Бара — человека, который войдет в историю, как архитектор новой восточной политики. Бар, с которым в последний месяц они находились на круглосуточной связи, перехватил взгляд советского посла и едва заметно кивнул, словно транслируя: «Мы сделали все, что могли. Теперь слово за первыми лицами».