Страница 11 из 79
— Проверяем, у кого оперативное чутье работает лучше, — Кузнецов возбужденно постучал ладонью по столу.
— Понимаю, что ничего не понимаю, — пробормотал Зотов. — Ладно. Сначала он стал ссылаться на то, что искал Константина Ивановича, а потом наехал — сказал, что мой кабинет — находка для шпиона.
— Что, прямо так и сказал? — Кузнецов больше не сдерживался.
— Ну да, так и сказал.
— Вот гаденыш. А ты сам почему так переживаешь? — прищурился Игорь Прокопьевич.
— Брать у меня там особо нечего: накладные и таможенные декларации товарища Курочкина — быстрей бы его кости срослись, — заметил Зотов.
— Тогда в чем же дело?
— А вдруг он, наоборот…
— Что «наоборот»? — Стрелец заходился от смеха, но не мог поделиться причиной своего веселья с подчиненным.
— Ну, а вдруг он туда что-то принес?
— В смысле?
— Ну… в смысле — подкинул?
— Сергей Петрович, вам несомненно стоит записаться на курсы к товарищу Кузнецову, — подколол молодого коллегу советник.
— Константин Иванович, — полковник не остался в стороне, — судя по тому, что ты слету обчистил мой бумажник на двадцать марок, школу пора открывать тебе! А насчет «подкинул» — это вряд ли, Сергей. Наш карьерист слишком труслив для активных диверсий, — резидент поднялся с кресла и подошел к окну. — Сопроводиловку на подарок канцлеру ты к тому моменту уже получил?
— Да, с самого утра. Так вы думаете, что…
— Вот видишь, Игорь, и делать ничего не надо — все само в руки валится, — философски добавил Стрелец.
В кабинете Маркуса Вольфа было темно. Свет массивной бронзовой потолочной люстры с трудом пробивался сквозь пелену сигаретного смога. Генерал, не двигаясь, сидел в своем любимом кресле. На письменном столе перед ним лежал мятый листок — та самая записка, которую они получили от «Пчелки».
Отправив Эрнста, Вольф остался один на один с этой шпионской головоломкой. Просьба Марфы Григорьевны, если ее реализовать, била по самым уязвимым, самым болезненным местам. Оттого ее идея казалась одновременно гениальным спасением и смертельно опасным безумием.
Генерал зажег новую сигарету, медленно затянулся и принялся методично, слой за слоем, препарировать мотивы Марфы Ледниковой. В его профессии верить на слово инициативникам означало подписать себе профессиональный приговор. Каждое слово в этой записке нужно было оценить на весах абсолютного цинизма и многолетнего опыта.
Такое обильное количество бонусов с одной операции смущало Мишу. Он хорошо знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Во-первых, спешка. И хотя на первый взгляд дело не стоило и выеденного яйца — подумаешь, стащить с грузового терминала боннского аэропорта средних размеров коробку, — но даже такая операция требовала подготовки. Импровизация, по мнению Вольфа, была хороша в музыке или в танце, но только не в их деле. Ведь любое «пошло не по плану» — это всегда результат чьей-то планомерной и незаметной деятельности.
Во-вторых — и это тоже не нравилось шефу разведки — Ледникова хоть и была завербована Штази, в данном случае выступала как организатор: сама торговала секретами, которые можно было получить от ее мужа. При условии…
Его тренированный мозг безжалостно отбрасывал словесную шелуху. Ледникова продавала то, чего у нее не было и никогда не будет.
«Вранье, — равнодушно подумал Вольф, снова и снова вглядываясь в ровный, убористый почерк на тонкой бумаге. — Чистейшей воды бабье вранье, глупая попытка выдать желаемое за действительное. Или?.. Или у них под ногами земля горит. И страх заставляет ее совершать такие опрометчивые поступки? Вот это уже больше похоже на правду».
Никаких гарантий со Старой площади у ее мужа нет. Вольф взял клочок бумаги, поднес его к носу и глубоко вдохнул. Ради справедливости стоило заметить, что единственное, чем она пахла, — это табак. Впрочем, в этой комнате все пропахло куревом.
Если бы у Ледниковых в Москве действительно все было на мази, если бы кандидатуру этого чиновника уже согласовали в кабинетах ЦК, они бы никогда в жизни не пошли на поклон к Штази. Дипломаты такого ранга панически, до дрожи в коленях боялись любых неофициальных контактов с иностранными спецслужбами — пусть даже формально союзными, вроде министерства госбезопасности ГДР. Ледников не знать об этом не мог.
А что, если Марфа Григорьевна действует вовсе не от отчаяния? Что, если за ее спиной стоит фигура покрупнее, поумнее и поопаснее? Мысль о том, что «Пчелка» могла быть перевербована Кузнецовым, заставила генерала внутренне подобраться, словно перед прыжком. С русского станется: он — хитрый лис. Мог ли он вычислить Ледникову и сыграть на опережение? Заставить ее написать эту записку под диктовку Лубянки?
В ультиматуме, который Кузнецов передал Вольфу, не было ни слова по поводу номенклатурной семейки Ледниковых. Но это ничего не значило. Если инициатива является провокацией, получится, что Штази проигнорировало распоряжение Андропова.
Если же Кузнецов здесь ни при чем, то, поделившись с ним информацией о готовящемся похищении груза государственного значения, Вольф сдаст сам себя. Он официально признает, что МГБ завербовало члена семьи высокопоставленного советского дипломата.
Если эта дура сама полезет за ларцом, виноват все равно будет Вольф.
«Вот дерьмо!»
Один неверный шаг — и в руках у Андропова окажется такой козырь, против которого Берлину нечего будет противопоставить. Это будет полная, безоговорочная капитуляция независимой немецкой разведки. Вольфу придется лично лететь в Москву, каяться в кабинете председателя КГБ и подписывать любые унизительные соглашения, превращая созданную им структуру в послушный и немой филиал Лубянки.
С другой стороны… Как же чесались руки поставить этого зарвавшегося советского полковника на место! Кузнецов ничем не отличался от своих московских руководителей. Вольф ненавидел покровительственный тон кремлевских кураторов. ГДР годами, упорством и тончайшим расчетом доказывала, что ее агентурная сеть в Западной Германии — лучшая в мире. Теперь все было поставлено на карту.
В разведке, как и в жизни, месть — паршивый советчик. Вольф знал это как никто другой. Но масштаб потенциального выигрыша пьянил. Убрать Кузнецова его же руками, подставив под удар советских партийных боссов, — искушение было колоссальным, почти непреодолимым.