Страница 28 из 58
Кстати, шумная и веселая компания обсуждала не учебу, а стихи молодого и талантливого поэта Евгения Евтушенко. В принципе, для 1955 года увлечение модной литературой стало массовым. Прошли мрачные времена войны и репрессий, их символ — Сталин, умер в 1953 году. И огромная страна едва ли не впервые с «ревущих 1920-х» и стиля Арт-Деко примеряла на себя свободу без ограничений. Цензура, конечно же, оставалась, но испугаешь ли строгими идеологическими запретами молодежь, по определению устремленную в светлое завтра! Вот и советские парни и девушки 1950 — 1960 годов торопились жить, любить, созидать, познавать этот прекрасный и яростный мир. Более того, у них не оставалось запретов и жестких рамок старшего поколения, которое как раз и жило при Сталине…
Вот и сейчас Таня, поправив очки — для солидности, и откинув на плечо тяжелую черную косу, декламировала наизусть:
Завидую я.
Этого секрета
не раскрывал я раньше никому.
Я знаю, что живет мальчишка где-то,
и очень я завидую ему.
Завидую тому,
как он дерется, —
я не был так бесхитростен и смел.
Завидую тому,
как он смеется, —
я так смеяться в детстве не умел.
Он вечно ходит в ссадинах и шишках, —
я был всегда причесанней, целей.
Все те места, что пропускал я в книжках,
он не пропустит.
Он и тут сильней.
Он будет честен жесткой прямотою,
злу не прощая за его добро,
и там, где я перо бросал:
«Не стоит!» —
он скажет:
«Стоит!» — и возьмет перо.
Он если не развяжет,
так разрубит,
где я ни развяжу,
ни разрублю.
Он, если уж полюбит,
не разлюбит,
а я и полюблю,
да разлюблю.
Я скрою зависть.
Буду улыбаться.
Я притворюсь, как будто я простак:
'Кому-то же ведь надо ошибаться,
кому-то же ведь надо жить не так'.
Но сколько б ни внушал себе я это,
твердя:
«Судьба у каждого своя», —
мне не забыть, что есть мальчишка где-то,
что он добьется большего,
чем я.
Она держала в руках зачитанный журнал «Юность» с лицом девушки и стилизованными ветками-волосами. Это гравюра литовского художника-графика Стасиса Красаускаса стала эмблемой и символом юности в СССР — без кавычек. Он как раз стал выходить с 1955 года и почти мгновенно завоевал бешеную популярность у советских читателей, особенно у молодежи.
— Ведь это о всех нас сказано, ребята! — воскликнула Света.
— А мне кажется, это — про столкновение старого и нового, о новых возможностях, которых раньше у наших родителей, например, не было, — веско ответил студент-второкурсник Костя.
Он в компании считался лидером и подчеркивал свое независимое мнение по любому вопросу.
— А что может сказать по поводу этого стихотворения новый в нашей компании человек?.. — кокетливо прищурилась Кира и посмотрела на Влада.
— Да, красиво! Но мне больше нравится другое произведение Евтушенко, — заметил молодой человек.
— Да, и какое же? — оживилась Света.
— Злость! Добро должно быть с кулаками, — пожал плечами будущий убийца Хрущева и начал декламировать по памяти:
Мне говорят,
качая головой:
'Ты подобрел бы.
Ты какой-то злой'.
Я добрый был.
Недолго это было.
Меня ломала жизнь
и в зубы била.
Я жил
подобно глупому щенку.
Ударят —
вновь я подставлял щеку.
Хвост благодушья,
чтобы злей я был,
одним ударом
кто-то отрубил!
И я вам расскажу сейчас
о злости,
о злости той,
с которой ходят в гости,
и разговоры
чинные ведут,
и щипчиками
сахар в чай кладут.
Когда вы предлагаете
мне чаю,
я не скучаю —
я вас изучаю,
из блюдечка
я чай смиренно пью
и, когти пряча,
руку подаю.
И я вам расскажу еще
о злости…
Когда перед собраньем шепчут:
'Бросьте!..
Вы молодой,
и лучше вы пишите,
а в драку лезть
покамест не спешите', —
то я не уступаю
ни черта!
Быть злым к неправде —
это доброта.
Предупреждаю вас:
я не излился.
И знайте —
я надолго разозлился.
И нету во мне
робости былой.
И —
интересно жить,
когда ты злой![1]
— Интересно! То есть по-твоему, Влад, жить нужно со злостью?
— Из всех философов мне ближе всего Фридрих Ницше — с его культом не просто силы, но именно насилия и бескомпромиссной борьбы!.. — несколько запальчиво ответил будущий убийца Хрущева.
— Ребята, предлагаю скинуться на пару бутылок вина и продолжить литературные чтения у кого-нибудь из нас дома! — предложил Толик.
— Можно пойти ко мне, — согласилась Света. — Отец уехал в командировку по снабжению, а мама дежурит в сутках на теплоэлектроцентрали. Она же у меня инженер-энергетик.
— Ну, тогда — пошли!
Обычная двухкомнатная квартира в трехэтажном послевоенном доме с выступающими фронтонами, аккуратными балконами и островерхой крышей была обставлена со вкусом. Удобная мебель, огромный сервант с хрусталем и телевизор на тумбочке в зале говорили о семейном достатке. Действительно, в те годы занимать ответственный пост инженера было и престижно, и денежно. После войны в Советском Союзе квалифицированных кадров с высшим образованием очень не хватало. Отец — ответственный по снабжению, мама — инженер-энергетик, так что семья Светы жила в хорошем советском достатке.
От взгляда нового знакомого не укрылось, что Света достала ключ от квартиры не из сумочки, а из-под коврика у двери.
— Постоянно боюсь потерять, потому и не беру ключ с собой, — смущенно пояснила девушка.
Молодые люди расположились на раскладном диване и креслах. На стол выставили три бутылки вина, Света на правах хозяйки приготовила бутерброды и нарезала фрукты. Расслабившись дома, она распустила прическу, и ее волосы пшеничными волнами рассыпались по плечам. Поставили пластинку на проигрывателе с модным заграничным джазом, разлили темно-рубиновое вино по бокалам.
— Первый тост — за хозяйку этих чудных апартаментов! — провозгласил с бокалом вина Костя.