Страница 237 из 424
Тамплиер вышел в сопровождении палатинов. Я пододвинула к себе послания от Марфы. Сидела, внимательно читала. Прочитав, отложила. Встала, подошла к окну. Смотрела в него. Было почему-то грустно. Поняла, что очень соскучилась по мужу. Господи, Вася, ты когда вернёшься? За окном было пасмурно. Накрапывал холодный октябрьский дождь. С деревьев слетали последние листья. На ум пришли строки стихотворения, и я стала говорить вслух:
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.
— Хорошо сказано, Александра. Сама сочинила? — Услышала я голос Митрополита. Повернулась. При входе в мой кабинет стоял Владыко, опираясь на свой посох.
— Здравствуй, Владыко. Проходи. — Обошла свой стол и отодвинула стул для Высшего Иерарха Русской Православной Церкви. Он подошёл. Стоял, смотрел на меня. Господи, чего это он? Я вроде нигде ничего такого не делала, за что на меня можно было бы на епитимью потащить или в монастырь запереть, в келью, на несколько дней, молится и каяться.
— Благослови, Владыко? — Попросила его. Он осенил меня, перекрестив и подставил руку. Я поцеловала её. После чего, он сел на стул. Жестом велел мне тоже присесть. Я села, но по другую сторону стола, на своё место. Митрополит оглядел бумаги, которые лежали у меня на столе. Обратил внимание на книги. Одобрительно кивнул.
— Вижу я, Дщерь наша возлюбленная, что не в безделье и неге проводишь время своё. А в радении за державу нашу. То богоугодное дело. — Помолчал немного, глядя на меня, потом спросил. — Стих, что читала ты, стоя у окна, сама сочинила?
Я улыбнулась. Покачала головой.
— Нет, Владыко. Это стихи одного поэта.
— Хорошо написаны. Душевно. — Я кивнула. — А ещё знаешь?
— Про что? Про осень?
— Можно про осень.
Я подумала, вспоминая всё, что знала.
Октябрь уж наступил — уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.
Замолчала, глядя на Митрополита. Он сидел задумавшись. Я ждала, что он скажет. Вот он взглянул на меня. Как-то грустно улыбнулся. А я продолжила:
Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.
— Хорошо, сказано, Александра. Хороший поэт это сочинил. — Сказал он мне. Я кивнула. И прочитала ему стихи Сергея Есенина:
Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты — в ризах образа…
Не видать конца и края —
Только синь сосет глаза.
Как захожий богомолец,
Я смотрю твои поля.
А у низеньких околиц
Звонно чахнут тополя.
Пахнет яблоком и медом
По церквам твой кроткий Спас.
И гудит за корогодом
На лугах веселый пляс.
Побегу по мятой стежке
На приволь зеленых лех,
Мне навстречу, как сережки,
Прозвенит девичий смех.
Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: "Не надо рая,
Дайте отчину мою".
Я сознательно изменила родину на отчину. На Руси пока ещё слово родина не была распространена и не имела того смысла, который получил этот термин в более поздние времена. Здесь под родиной могли понимать место обитания какого-то отдельного рода, семьи, а не всего государства.
— А это другой песенник сочинил? — Спросил Митрополит. Я кивнула. Владыко взял со стола древний том, написанный на греческом. Это была книга «Бытия», первая книга пятикнижья — Торы, Ветхого завета и Библии в целом.
— Читаешь Ветхий завет, Александра? — Спросил он, открыв книгу там, где была моя закладка. Я на самом деле читала два назад эту книгу. У меня там даже закладка лежала. Слава богу по-гречески я уже могла и читать, и говорить. — Объясни мне её. — Сказал Митрополит. Я удивлённо на него, буквально, вытаращилась. Что значит объясни? Я что на экзамене? Старик смотрел на меня с каким-то лукавством и смешинкой в глазах. Я успокоилась. Немного помолчала, обдумывая ответ. Значит хочешь, чтобы я объяснила тебе книгу «Бытия»? Хорошо.
— Понимаешь, Владыко, я в некотором замешательстве. — В его глазах появилось любопытство.
— И в чём твоё замешательство? Тебя что-то в ней смущает?
— Да.
— И что тебя смущает? Жизнь Патриархов? Может заветы Господа?
— Нет, не это. С этим всё, как раз понятно. Смущает самое начало. То, как был сотворён мир, живые существа и человек. Вернее даже не это, а время, за которое всё это было сотворено.
— Так. — Митрополит подобрался. Я поняла, что ступила на тонкий лёд. — Если что-то тебя смущает, значит у тебя появились сомнения, Дщерь наша. Сомнения в чём? Может в существовании Господа нашего? Или в его божественной сущности?
— Нет, Владыко. В этом как раз у меня сомнений нет. Я истово верю в Бога, в его божественную сущность. Но вот именно это меня и смущает… Как же лучше мне объяснить.
— Не волнуйся, Александра. Говори, как есть.
— Вот смотри, Владыко. Господь сотворил свет, потом землю, потом растения траву, деревья, птиц. Потом разных животных. И наконец, сотворил из глины первого человека, Адама. Последней он сотворил женщину, жену Адама, из его ребра. На всё это ушло шесть дней. На седьмой день, Господь отдыхал, так как закончил свой труд. Я всё же верно сказала?
— Всё верно.
— Вот именно эти шесть дней меня и смущают. Всё ли мы верно понимаем? Ведь мы подразумеваем все эти дни, как время течения с точки зрения нас людей. То есть, от восхода и до заката солнца. Но человеческий день длится всего несколько часов.