Страница 33 из 59
Когда Эй Джею было девять, отец повел его на «Джайентс». В перерыве женщине, которая сидела рядом с ними, сделали предложение по медиакубу. «Да», — сказала женщина, глядя в объектив, но уже в начале третьего периода громко разрыдалась. С тех пор Эй Джей не любит смотреть американский футбол.
— Пожалуй, мне самому было бы неловко.
— После вечеринки?
— Возможно, если хватит духу. — Он смотрит на Майю. — Кстати, ты не против?
Она кивает, а потом снимает очки и вытирает их о футболку.
— Папа, я рассказала ей про зеленые фигуры.
— Что именно?
— Что они мне даже не нравятся и что ту поездку в Род-Айленд, скорее всего, затеяли ради нее.
— Зачем ты ей это сказала?
— Пару месяцев назад она говорила, что ты «человек, которого порой трудно читать».
— Боюсь, она права.
В жизни писатели часто оказываются не такими, как на фотографиях, но при виде Леона Фридмана Эй Джей понимает, что тот совсем не похож на свое фото. Глянцевый Леон Фридман стройный, гладковыбритый, с длинным носом. Настоящий Леон Фридман представляет собой нечто среднее между старым Эрнестом Хемингуэем и Санта-Клаусом из торгового центра: большой красный нос, густая окладистая борода и блестящие глазки. В жизни он выглядит на десять лет моложе, чем на фото. Наверное, лишний вес и борода дали такой эффект, думает Эй Джей.
— Леон Фридман. Выдающийся романист, — представляется Фридман, заключая Эй Джея в медвежьи объятия. — Рад нашему знакомству. Вы ведь Эй Джей, верно? Девчушка из «Найтли» говорит, что вам нравится моя книга. Уж простите за нескромность, но у вас хороший вкус.
— Интересно, что вы относите книгу к романам, — говорит Эй Джей. — По-вашему, это именно роман, а не мемуары?
— О, на эту тему можно спорить до второго пришествия. Скажите лучше, не найдется ли у вас чего-нибудь выпить? Со стаканчиком красненького мне такие мероприятия даются легче.
Исмей приготовила чай и канапе, но не алкоголь. Встречу назначили на воскресенье, 14:00, и она решила, что выпивка будет неуместной. Эй Джей идет за вином на чердак.
Когда он возвращается, на руках у Леона Фридмана сидит Майя.
— Мне нравится «Увядший цвет», — говорит девочка, — но, по-моему, я не отношусь к его целевой аудитории.
— Ох-хо-хо, это очень интересное замечание, малышка, — отзывается Леон Фридман.
— Я часто их делаю. Кроме вас, я знакома только с одним писателем, Дэниелом Пэришем. Вы его знаете?
— Не уверен.
Майя вздыхает.
— С вами труднее говорить, чем с Дэниелом Пэришем. Какая ваша любимая книга?
— Даже не знаю, есть ли у меня такая. Скажи-ка лучше, какой подарок ты хочешь на Рождество?
— Рождество? — переспрашивает Майя. — До него же больше четырех месяцев.
Эй Джей забирает у Леона Фридмана дочку и дает ему взамен бокал вина.
— Премного благодарен, — говорит Фридман.
— Не возражаете, если до чтений мы возьмем у вас несколько автографов для магазина?
Эй Джей уводит Фридмана в конец зала, ставит перед ним коробку книг и дает ему ручку. Фридман заносит ручку над обложкой, намереваясь расписаться прямо на ней, но Эй Джей успевает его остановить.
— Прошу прощения, но обычно мы просим авторов расписываться на титульном листе.
— Извините, — говорит Фридман, — я в этом деле новичок.
— Ничего страшного.
— Может быть, обсудим, какая у меня роль в этом шоу?
— Да-да, — говорит Эй Джей. — Я представлю вас, а потом вы могли бы сказать пару слов о книге, о том, что вас на нее вдохновило, и все такое. Наверное, не помешает немного почитать вслух, пообщаться с аудиторией в режиме «вопрос — ответ», если останется время. А еще мы проводим тематический конкурс шляп и почтем за честь, если вы выберете победительницу.
— Звучит шикарно, — говорит Фридман. — Фридман. Ф-Р-И-Д-М-А-Н, — повторяет он, подписывая книги. — Недолго и забыть про эту «А».
— В самом деле? — спрашивает Эй Джей.
— Вместо нее должно быть «е», разве нет?
Писатели — эксцентричные люди, поэтому Эй Джей решает не обращать внимания.
— Я вижу, вы любите детей, — говорит он.
— Да… На Рождество я часто играю Санту в местном «Мейсисе»[28].
— Правда? Никогда бы не подумал.
— Почему? У меня здорово получается.
— Нет, я… — Эй Джей на секунду умолкает, пытаясь решить, не обидят ли его слова Фридмана. — Я удивился, потому что вы еврей.
— Вот оно что.
— В книге вы заостряете на этом внимание. Несоблюдающий еврей. Это же так называется?
— Называйте как хотите, — говорит Фридман. — А чего-нибудь покрепче вина у вас не найдется?
К публике Фридман выходит изрядно подвыпившим, поэтому Эй Джей не особенно удивляется тому, что писатель коверкает некоторые имена собственные и фразы на иностранных языках: Чаппакуа, après moi le déluge[29], «Хадасса», лехаим, хала и так далее. Не все писатели любят читать вслух. На вопросы Фридман отвечает лаконично.
Вопрос:
— Что вы чувствовали, когда умерла ваша жена?
Ответ:
— Мне было плохо. Очень плохо.
Вопрос:
— Какая ваша любимая книга?
Ответ:
— Библия. Или «Вторники с Морри»[30]. Скорее все-таки Библия.
Вопрос:
— Вы выглядите моложе, чем на фото.
Ответ:
— О, спасибо!
Вопрос:
— Каково это — работать в газете?
Ответ:
— Руки вечно в грязи.
Выбор лучшей шляпки и автограф-сессия проходят легче. Эй Джею удается привлечь солидное количество читателей, и хвост очереди, в которую те выстраиваются за подписью Фридмана, теряется где-то за дверью.
— Надо было поставить загородки, как у нас в «Мейсисе», — комментирует писатель.
— В моей работе они редко бывают нужны, — отзывается Эй Джей.
Амелия с матерью подходят за автографами последними.
— Очень рада вас видеть, — улыбается Амелия. — Если бы не ваша книга, мы с моим другом, наверное, не были бы сейчас вместе.
Эй Джей нащупывает в кармане кольцо. Подходящий момент? Нет, слишком футбольный.
— Дай-ка я тебя обниму, милая, — говорит Фридман. Амелия наклоняется над столом, и Эй Джею кажется, что старик заглядывает в ее вырез.
— Это сила художественного вымысла, — говорит Фридман.
Амелия обводит его взглядом.
— Пожалуй. — Она делает паузу. — Только это не вымысел, верно? Это было на самом деле.