Страница 86 из 90
— Мне так жаль, — шепчет он мне в волосы.
Я всматриваюсь в его глаза.
— Мне тоже.
Пусть меня и не было рядом, чтобы видеть их отношения все эти годы, я знаю, что уход моего папы лежит на нем тяжким грузом.
Мы смотрим друг другу в глаза целую вечность, прежде чем я заставляю себя заговорить:
— Есть вещи… в которых мне нужно разобраться, Эмброуз. И я не смогу быть с тобой, пока не найду время со всем этим разобраться.
Он молчит с минуту, а затем кивает:
— Я терпеливый.
Кровь шумит у меня в ушах, и я утыкаюсь лбом в его грудь.
— Почему?
— Потому что я люблю тебя, Мара.
Мой взгляд резко встречается с его взглядом, а его улыбка кажется грустной и обнадеживающей одновременно.
— Не выгляди такой удивленной.
Мой голос дрожит:
— С каких пор?
— Со дня, когда ты постучалась в мою дверь с этим чертовым котом на руках.
У меня вырывается сдавленный смешок, а его голос становится хриплым от подступающих чувств.
— Я любил тебя с того самого поцелуя возле Старого Клёна, и я любил тебя с тех пор, как мы оба потеряли человека, которого любили сильнее всего. Я любил тебя тогда и люблю сейчас. И если ты позволишь… я буду любить тебя до последнего вздоха. Ты любовь всей моей жизни, Мара, но еще ты мой лучший друг. Ты мне нравишься так же сильно, как я тебя люблю. У меня мог бы быть миллион жизней с тобой, и этого всё равно было бы мало.
Слова не складываются из-за тихого плача, рвущегося из груди, но Эмброуз не настаивает. Он большим пальцем стирает слезу, катящуюся по моему подбородку.
— Так что не торопись.
— Я…
— Не говори этого.
Моя улыбка гаснет:
— Что? Почему нет?
— Потому что когда ты скажешь эти три слова, — произносит он, проводя большим пальцем по моей нижней губе, — Я хочу увидеть в твоих глазах наше будущее. А не наше прошлое.
Его губы едва уловимо касаются моих — так же нежно, как прохладный ветерок вокруг нас. Он разворачивается, оставляя меня одну возле платана.
Пока машины одна за другой уезжают с парковки, я возвращаюсь к папе. Кладбищенские рабочие с помощью сложной системы тросов опускают его в вырезанный лоскут земли, и цветы, которые люди сложили на крышку гроба, уходят в могилу вместе с ним. Я мысленно загадываю, чтобы они проросли вокруг него и оберегали его покой.
Я роюсь в сумочке и достаю телефон, пока не передумала. Раздается два гудка, прежде чем на том конце поднимают трубку, и я с облегчением выдыхаю.
— Мама? Это Мара. Прости, что звоню так поздно, но… ты мне нужна.
Я и не осознавала, как сильно соскучилась по Парижу. В тот миг, когда я отпустила всю обиду, которую держала на маму, я отпустила и всю обиду на места и вещи, связанные с ней.
Когда она встречает меня в аэропорту, я не отстраняюсь от её объятий. Она глубоко потрясена известием о кончине папы, но не плачет. Броня вокруг её эмоций несокрушима. И как бы мне ни хотелось, чтобы она расклеилась рядом со мной, я понимаю, что порой нужно любить людей сильнее, чем тебе хочется их изменить. Она проходит свой собственный путь, а я — свой.
В последующие дни она оставляет меня наедине с собой. Я брожу по брусчатке и притворяюсь, будто куда бы я ни шла, я беру Кэт с собой. На данный момент я успела показать Кэт Лувр, Эйфелеву башню и заведения с неоправданно дорогими блинчики. Может, именно так мы и должны чтить память тех, кого больше нет с нами. Может, мы должны продолжать жить ради них. И раз так, я буду делать это ради Кэт. И ради папы.
Когда я собираюсь уезжать, Джей-Пи везет меня в аэропорт.
— Ты выглядишь по-другому. Легче. Я никогда не видел, чтобы ты смотрела на Париж такими глазами, — говорит он. Его темная, как черное дерево, кожа так и сияет в утреннем свете. Мне повезло знать такого человека, и я рада, что он способен любить мою маму так, как не способна я.
Я обнимаю его, забирая свою дорожную сумку.
— У меня такое чувство, что мне пора пересмотреть взгляды на очень многие вещи.
На следующий день после возвращения в Нью-Йорк я начинаю ходить к психотерапевту.
По возвращении в город легко скатиться обратно к привычной рутине, но я твердо намерена сдержать обещание, данное Эмброузу, и посвятить время работе над собой.
На нашей первой сессии Мицу говорит мне, что работает немного иначе; я не совсем понимаю, что это значит, но знаю, что мне как раз и нужно это «иначе».
Она добрая и терпеливая, и ей удается направить меня на разговор о Кэт так, что я будто одновременно и храню светлую память о ней, и оплакиваю её. Мне это очень нравится. Нравится, что мне не нужно выбирать между этим. Потому что оплакивать Кэт я буду всегда.
— Исцеление не идет по прямой линии, Мара, — говорит Мицу. — Иногда это пять шагов вперед, а в другие дни — семь шагов назад. Тут нет финишной черты. Цель — просто продолжать шагать.
И я именно так и делаю. Бывают дни, когда воспоминания о Кэт заставляют меня смеяться до боли в животе, а бывают дни, когда из-за них я рыдаю так сильно, что боюсь утонуть.
Но я думаю о ней.
В день, когда исполняется ровно два месяца с нашей первой сессии, Мицу протягивает мне коробку с зеленым бантом.
— А разве психотерапевтам положено дарить клиентам подарки? Разве это не нарушает границы? — поддразниваю я её.
Она закатывает глаза. Мне нравится, что она не трясется надо мной, как над бьющимся фарфором.
— Это не подарок. Это домашнее задание.
Я открываю коробку, чтобы посмотреть на её содержимое. Мои брови недоуменно сдвигаются, когда я достаю осколки керамической чаши.
— Спасибо?..
Она смеется:
— Это называется кинцуги.
Я повторяю это слово вслед за ней, и она кивает:
— Это искусство восстанавливать разбитую глиняную посуду с помощью золота. Суть в том, что даже если вещь разбилась, мы всегда можем собрать её заново. И когда мы собираем её воедино, принимая эти трещины со всеми их несовершенствами, она становится еще прочнее и прекраснее, чем прежде.
И когда той ночью я склеиваю осколки, сидя на полу в своей крошечной нью-йоркской квартире, я представляю, как мы с Эмброузом и Кэт, словно эти осколки у меня в руках, наконец-то собираемся воедино. Крепко удерживаемые золотом. Материалом, известным своей пластичностью и открытостью к переменам, но таким, который никогда не тускнеет.