Только мы вдвоем

15

Прошлое, 15 лет

Многие девчонки моего возраста душу бы продали, чтобы провести лето в Париже, но я не из их числа. В другой жизни я была бы очарована магией этого города. Я бы восхищалась мерцающими огнями Эйфелевой башни, которые похожи на светлячков, если прищуриться. Я бы с радостью съедала столько свежих багетов, сколько вешу сама, улавливая их аромат, доносящийся из окон ранним туманным утром. Я бы шла чуть медленнее мимо уличных музыкантов у крошечных кафе, которые играют так, будто музыка нужна им для выживания куда больше, чем деньги, летящие в их шляпы. Я бы ценила Париж за всё, что он может предложить.

Но у меня свои счеты с Городом Света.

Париж для меня — не источник страсти к путешествиям, а причина моей горечи. Париж — это та блестящая игрушка, которая украла мою маму из семьи, соблазнив её своим блеском и золотом. Нет, Париж я не нравится и еще в десять лет я поклялась, что никогда не полюблю его.

Поэтому, когда мне приходится каждое лето приезжать в этот город по соглашению о разводе родителей, я сопротивляюсь этому изо всех сил, и это лето не исключение.

Когда я схожу с самолета, то вижу, как взгляд мамы падает на мою футболку с принтом: «Париж: город, который ты чувствуешь по запаху до того, как увидишь».

— Очень смешно, mija[9], — бормочет она, крепко меня обнимая.

От неё пахнет точно так же, хотя всё вокруг изменилось. Ваниль с нотками розы. На секунду я забываю о своем стоицизме и обнимаю её в ответ, вдыхая её запах, пока глаза пощипывает от слез. С каждым годом она выглядит всё моложе и энергичнее, словно стареет в обратном направлении. Она идет легкой, пружинистой походкой и заставляет людей оборачиваться везде, где бы ни появилась. Она — само воплощение жизни, и я понимаю, почему город не хочет возвращать её мне. Ей не место в Спек-Лейк.

— Как долетела? — спрашивает она.

Я поправляю дорожную сумку на плече и пожимаю плечами.

— Нормально. Еда в самолете в этот раз была даже ничего.

Она смеется, и боковым зрением я замечаю, как какой-то незнакомец улыбается ей в ответ.

— Ну, если у тебя такие стандарты, значит, я плохо постаралась, чтобы познакомить тебя с парижской кухней. Ты голодна? Тут прямо рядом с моей квартирой открылось одно марокканское местечко, и кефта мкауара[10] там просто божественна. Если поедем прямо туда, успеем до вечернего наплыва посетителей.

Она уже листает что-то в телефоне в поисках свободного столика, когда я накрываю её ладонь своей.

— Вообще-то, мам, я ужасно устала. Давай в другой раз, ладно?

Её плечи напрягаются, но она не выказывает никаких негативных эмоций. Она никогда их не показывает.

Почувствуй хоть что-то. Что угодно. Покажи мне, что это нормально.

Она сжимает мою руку и улыбается:

— Конечно. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.

Запах свежих круассанов пробуждает меня ото сна. Солнце пробивается сквозь портьеры в гостевой комнате, а на кухне мужской смех смешивается с маминым. Я чищу зубы, после чего натягиваю чистые джинсы и футболку, которую получила, когда записалась в школьный киноклуб. Если единственное, что отделяет меня от свежих круассанов, — это пара минут болтовни ни о чем, я готова на это пойти. Маленькие жертвы.

— Bonjour, Мара! — восклицает Жан-Поль, притягивая меня к себе для объятий еще до того, как я толком успеваю зайти на кухню. Мои руки безжизненно висят по швам, пока он меня не отпускает.

— Джей-Пи. — я беру кружку кофе, которую мне протягивает мама.

Жан-Поль похож на заводную игрушку, которая может работать без остановки. Словно кто-то завел его, а механизм сломался, и теперь он просто не знает, как остановиться. Он вечно радостный — что кажется мне подозрительным — и от него всегда пахнет пралине. Он пекарь, причем весьма престижный по парижским меркам, что и объясняет наличие круассанов.

Я ничего не имею против Жан-Поля. Вообще-то, при любых других обстоятельствах мне, возможно, даже нравилось бы проводить с ним время. Но, как и сам Париж, Жан-Поль отправлен в ту часть моего списка, где находятся вещи, которые я отказываюсь любить из принципа.

— Ну что, какие у нас планы на сегодня? — спрашивает он, восторженно хлопая в ладоши. Я знаю его уже два года, и каждый раз, когда он говорит, я представляю себе того маленького французского подсвечника из «Красавицы и Чудовища».

Молчание становится невыносимым; мы переглядываемся в ожидании того, кто заговорит первым. Мама всегда радушно принимает меня во время моих визитов, но на самом деле мы никогда не проводим много времени вместе. Она ставит на первое место свое искусство и предоставляет меня самой себе, а сама с головой уходит в работу. Я уже составила список новых книжных магазинов и кафе, которые планирую сегодня изучить.

Она прочищает горло.

— Мне нужно провести время в мастерской. Жюльен уже прожужжал мне все уши насчет второго этапа моей серии керамики, а я отстаю от графика сильнее некуда.

Она накидывает на плечи тонкую шаль, словно этого объяснения вполне достаточно. Я поворачиваюсь к Жан-Полю:

— Я собираюсь пройтись по книжным, поискать биографию Жанны д’Арк. Но спасибо за…

— Погоди-ка, — прерывает он, вскидывая руки. — Изабель, у нее же летние каникулы. Мы должны проводить время вместе. — я не могу понять, из-за меня он нахмурился или нет.

Мама пронзает меня умоляющим взглядом, практически умоляя избавить её от необходимости проводить со мной время. Это почти комично. Почти. Я непринужденно улыбаюсь Жан-Полю:

— Я же здесь на несколько недель, Джей-Пи. У нас на всё хватит времени.

От мамы волнами исходит облегчение, и я отмахиваюсь от этого прежде, чем позволю ему себя ранить. Жан-Поль выглядит неубежденным, но отступает.

— Ладно, — вздыхает он, глядя прямо на мою мать. — Но через две недели начнется Парижский международный кинофестиваль. Мара, я знаю, что ты любишь кино. Мы пойдем все вместе. Вместе.

Почувствовав укор в его голосе, мама быстро соглашается, чмокает каждого из нас в щеку и ускользает за входную дверь. Я не могу решить, что впечатляет меня больше: то, что Жан-Поль посмел возразить моей маме, или то, что он запомнил мою любовь к кино.