Страница 115 из 117
– Мальчик мой, и что же плохого ты видишь в попытке пристрелить даже не двух, а трех зайцев сразу? – хмыкнул Уэстбери и пояснил: – Если бы ты каким-то до сих пор непонятным мне образом не прознал про все, я бы убрал из Энфорта и чертовых итальяшек, и зарвавшиеся надушенные задницы, да вдобавок сколотил бы себе на этом имя и получил кресло в парламенте. Никто бы от этого не проиграл, уж поверь…
– Никто не проиграл? Таким лицемерам, как вы, власть противопоказана от природы. На ваших руках кровь семи человек. Ваши рабы братья Беттел – закоренелые серийные убийцы, профессионально и со смаком кромсавшие людей по вашей воле. И вы все еще мните себя праведником? – В тоне Киллиана начала прорезаться злость, смешанная с презрением.
– Я не считаю тех ублюдков, которых пришлось убрать с дороги, достойными слова «человек». Чьи тела ты считаешь, трех мафиозишек? Да каждый из них должен был быть казнен за все грехи много лет назад, а уж тем более их дон. Аристократы из Лиги? Поверь, мрази еще большие, только прикрывающиеся деньгами и родословной. Ну а про Верджина и говорить нечего – во-первых, тут, как и с Леонардо, не моя инициатива. А во-вторых, знал бы ты, сколько ублюдков вышли на свободу благодаря его ушлым приемчикам…
– Знаю побольше вашего. Что у Эдди остались жена, трехлетний сын и новорожденная дочь. Что у Эндрю Торреса тоже была супруга, из-за его смерти уже четвертый месяц не покидающая лечебницу для душевнобольных. А мать Джулио Сервантеса, узнав о том, как ее сына порубили на куски, схватила сердечный приступ. Синьора Соланес вместе с младшим сыном укатила на Сицилию, не дожидаясь суда, – и, держу пари, она вернется и приведет за собой настоящую армию, готовую стереть весь город в порошок за смерть Леонардо. Война еще будет, война, начатая вами и вашими амбициями. Только вы этого уже не увидите.
До этого момента активно записывающая каждое слово Уэстбери, сейчас Пейдж остановила ручку и опасливо покосилась на дверь – в безупречно стальном голосе Киллиана четко слышалось, как он взбешен. Она нервно сглотнула, понимая, что он прав, – этим судом все не закончится, ведь мафия не прощает таких обид. Ее саму тоже до глубины души коробило от слов ублюдка с очень нелепыми понятиями о человечности. Он ведь и впрямь мнил себя несущим благо. Рамок закона не хватало, и он посчитал себя богом, несущим высшую справедливость. И не заметил, как сам стал тем, с чем боролся.
– Теперь ты будешь мне угрожать, а? – Уэстбери сдавленно рассмеялся, совсем не искренне. – Парень, я сам учил тебя допрашивать подозреваемых так, чтобы у них играла совесть и тряслись поджилки. Я не строю иллюзий – ты лучший обвинитель в этом здании, да даже, наверное, один из лучших в стране. Мне искренне жаль, что ты пострадал при взрыве. А теперь иди и делай свое дело, отправь никому не нужного старика на виселицу, и покончим с этим.
В скрипучем тоне судьи послышалась откровенная усталость. Видимо, непросто ему дались месяцы в заключении. Но Киллиан не спешил выйти из его камеры и задумчиво протянул:
– Никак не могу понять… Я знаю вас много лет. И даже вынося самые тяжелые приговоры, вы не страдали излишней жестокостью. Учили меня всегда смотреть на процесс с обеих сторон. Я смотрю, смотрю во все глаза и не вижу причин отдавать зверские приказы. Убить, как был убит Комптон, – задушить в своей же постели гарротой, сваливая вину на мафию, – да, несомненно, это тонкий ход, достойный вашего ума. Но отрубленные конечности, вываленные Соланесу на голову? Выколотые глаза, десяток ножевых? Словно непослушным детям дали волю ломать игрушки на свой лад…
– Я оговорил способ лишь в случае с графом, – нехотя пробубнил Уэстбери, и Пейдж ярко представилось, как он одобрительно кивал на такие заключения своего ученика. – И ты прав, я не сторонник чрезмерного насилия. Только то, что было необходимо для дела, чтобы горячий мячик обоюдных обвинений продолжал скакать между Лигой и Соланесами.
– Значит, вы подтверждаете, что Нил и его недоразвитый братец сами рвались к жестокости, без приказа? – тут же ухватился за ниточку Киллиан.
– Не пытайся, – усмехнулся Уэстбери. – Я знаю, чего ты добиваешься. Нет, мои дни сочтены, но эти два балбеса выйдут на свободу. Не зря же я нанял лучшего адвоката из Лондона – его установка защищать не меня, а их. И контракт делает это прекрасно.
– Да почему?! – не сдержавшись, хлопнул по столу Киллиан, повышая голос. – Какого черта, какой в этом смысл? Нил – грязный убийца, обожающий пускать кровь, и вы хотите выпустить этого монстра к людям?!
– Обещание, парень. – Судья так понизил голос, что Пейдж пришлось напрячь слух, и она всерьез боялась, что прокурор со своей частичной глухотой не расслышит слов. – Я дал обещание позаботиться о них, и мне скоро придется отвечать за эти слова на высшем суде. Клятва умершим самая нерушимая.
Уэстбери замолчал, и в повисшей тишине практически слышалось, как заворочались шестеренки в голове Киллиана. Как скрипнул табурет и уверенно ударила об пол трость.
– Очень жаль, что для вас все так печально закончится, судья Уэстбери. Спасибо за ваши прекрасные уроки по ведению допроса, – совершенно спокойно, прекратив всю игру в эмоции, попрощался Киллиан и, насколько ему позволяли ноги, стремительно вылетел из камеры.
Пейдж едва успела отскочить в сторону от двери, когда та с лязгом за ним захлопнулась. Ей было абсолютно неясно, почему столь уверенно горели его глаза и почему он так быстро свернул разговор, но, когда он кивком велел ей идти следом, его торопливый шепот звучал как сигнал к действию:
– У нас всего час до заседания. Скорее, нам нужно переворошить немало бумаг. Есть зацепка: я знаю, кому он мог дать клятву.
Следующие сорок минут они провели в недрах архива, выискивая ту самую информацию, на которую он возложил все надежды. И когда пришло время подниматься в зал суда, самый сложный вопрос был закрыт. Пейдж в нетерпении ждала, как вытянутся лица всех присутствующих, когда Киллиан ударит новым, только что открытым обстоятельством дела. Уэстбери проговорился, хотя, возможно, сам этого не осознал. Но сначала у присяжных в головах нужно было сложить последние кусочки картины.