Страница 34 из 67
Мысли взметались в голове, как психованные.
Легенду про Четвёртый отдел я слепил на коленке в июне сорок третьего. В сарае, под Курском, глядя в ствол Мишкиного ТТ. Прямо на месте придумал. Всё это время, если совсем уж честно, боялся, что Карась когда-нибудь начнёт копать глубже. Что задаст какой-нибудь вопрос, на который у меня не будет ответа. Что вылезет какая-нибудь несостыковка, и вся моя красивая сказка про Судоплатова треснет по швам.
А сейчас — вот, лежит на дубовом столе Ивашутина ответ из Москвы. С грифом. С печатью. С подписью Павла Анатольевича. И написано в этой бумажке чёрным по белому — «числится в оперативном ведении».
— Товарищ старший лейтенант… — позвал меня Ивашутин. — Всё в порядке?
Я спокойно оторвал взгляд от письма, посмотрел в глаза начальнику контрразведки Украинского фронта.
— Всё хорошо, товарищ генерал-майор. Ваши действия мне вполне понятны. Вы усомнились и запросили информацию.
— Вот и замечательно, — кивнул Ивашутин.
Он забрал лист бумаги, лежащий передо мной, спрятал его в папку.
— Теперь могу сказать честно и откровенно… — Петр Иванович усмехнулся, — Мне неважно, Соколов, по какой причине вы оказались сначала в Ставке Центрального фронта, а потом здесь, в Одессе. Я понимаю специфику того отдела, где вы на самом деле служите. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Но… Пока даёте результат, нужный конкретно мне — вопросов не имеется. Провалите сегодняшнюю операцию — никакой Судоплатов не спасёт. И еще… Узнаю, что копаете под моих людей в обход меня — Москва вам не поможет. Если вдруг есть то, что я, как начальник контрразведки Украинского фронта должен знать, будьте любезны, сообщите сначала мне. Ясно?
— Ясно, товарищ генерал-майор.
Ивашутин помолчал немного, глядя на меня с ожиданием. Видимо, рассчитывал, что я сразу кинусь вываливать добытые сведения.
Петр Иванович действительно сложил два и два. Он считает, что меня отправили ловить предателей среди своих же, среди высшего эшелона. Именно так он объяснил себе все заданные ранее вопросы — и про Мельникова, и про Воронова, и про Борисова. Фишка в том, что до сегодняшнего дня лично я считал это выдумкой. Моей же выдумкой. Легендой, которая оправдывала некоторые странности и несостыковки перед Карасевым и Котовым. А тут вдруг такой поворот.
— Ну что? — снова заговорил генерал-майор, — Нечего сказать?
— Никак нет, — ответил я.
— Ну что ж… — Ивашутин покачал головой и усмехнулся, — Приблизительно такого поведения от вас и ждал. Идите, Соколов. Свободны. Надеюсь, вы меня хорошо поняли.
На этом наша весьма странная беседа закончилась. Я покинул кабинет Ивашутина, вернулся к остальным. Старался не выдать свое состояние, потому как было оно, мягко говоря, максимально охреневшее.
Пару часов ушло на то, чтобы перекусить, привести себя в порядок и переодеться. На этот раз мы с Мишкой нарядились в диверсантов, которые должны встретить Гостя. Тут даже придумывать ничего не пришлось.
Тёмные штаны из грубого сукна. Тельняшки. Сверху — короткие бушлаты без знаков, снятые с румынских моряков в порту. Ботинки с высокими голенищами на твёрдой подошве, чтобы ноги не скользили.
Одежду выбирали из чисто практических соображений. Ратцель — штурмбаннфюрер СС. Он ждёт не одесских босяков, а рабочую агентурную группу. Такие люди обычно маскируются под местных: рыбаков, портовых сторожей, лодочников. Тех, кому на побережье быть привычно.
Блатной прикид, в котором мы шатались по Молдаванке, тут не годился категорически. Ратцель с первых же секунд почуял бы подставу и вся наша операция пошла бы по одному известному месту.
Оружие тоже пришлось поменять. ТТ оставили в сейфе. Советский ствол за поясом — это провал. Вместо табельных пистолетов взяли трофейные «Вальтеры». Финку Карась, как всегда, спрятал под брючину. Мне всучил узкий стилет с рукоятью, обтянутой шершавой кожей.
Когда предварительная подготовка была окончена, Назаров велел всем участникам операции ехать к нашему временному «полевому центру». Сергей Ильич счел разумным проводить финальную корректировку на месте, а не в кабинете. Собственно говоря, туда, к точке сбора мы и направлялись.
— Соколов, слышишь? Выгружаемся, — Мишкин голос выдернул меня из размышлений.
Я вскинул голову, посмотрел в окно. «Эмка» уже стояла возле покосившегося забора. Так задумался, что не заметил, как прибыли на место.
Открыл дверцу, выбрался наружу.
В качестве полевого штаба Назаров выбрал заброшенный дачный домик, соответствующего вида.
Забор осел набок, будто пьяный. Половины штакетин недоставало, оставшиеся криво торчали в разные стороны. За ними, в глубине заросшего вишенником участка, пряталась дача — одноэтажная, каменной кладки, с обвалившейся верандой.
По прямой от нашей точки сбора до старого лодочного сарая — километра полтора. Между дачей и морем — глухая балка, старый сад и полоса прошлогодней жухлой травы вдоль обрыва, местами пробитая молодой зеленью.
— Живее, старлей, — Карась сплюнул под ноги. — Ты сегодня какой-то…
— Задумчивый, знаю, — оборвал его. — Пошли.
Водила молча загнал «эмку» за развалины сарайчика, оставил ее возле «полуторки» Сидорчука. Тут же, чуть правее, стояла вторая легковушка. Все участники операции уже прибыли.
Мишка первым нырнул в дом. Я проследовал за ним.
Обстановка внутри оказалась максимально рабочая. Посреди комнаты стояли два придвинутых друг к другу стола, которые сверху накрывала подробная карта окрестностей со значками, написанными от руки. У окна, забитого листом кровельного железа, устроился старшина-связист. Возле его ног виднелся ящик с полевым аппаратом «УНА-Ф», провод уходил через отдушину во двор. Рядом — «13-Р» в брезентовом чехле. Дублирующая линия.
Вообще, кабельщики сделали практически невозможное, протянули полёвку за несколько часов. Правда, им знатно подфартило, что от маяка шла линия Наркомсвязи, к ней и подцепились.
Все оперативники столпились вокруг сдвинутых столов. Тут же замерли бойцы отдельного батальона. Похоже обсуждение шло полным ходом.
И только Светлов держался в стороне. Наверное, потому, что чувствовал себя неуютно при таком количестве опытных «волкодавов». Митя скромненько пристроился у окошка, косился оттуда на старших товарищей восторженным взглядом. Для лейтенанта это — первая серьезная операция. Он пока еще пребывает во власти романтических мечтаний, ему все видится как приключенческий фильм.