Страница 15 из 67
Искренность эта на самом деле объяснялась очень просто. Он рассказывал свою трогательную историю сотни раз — перед соседями, перед сотрудниками комендатуры, а до того — перед немцами и румынами, когда готовился к диверсионной работе. Он в неё вжился. Как хороший актёр в роль.
Опасный экземпляр. Очень опасный.
— Дальше, — коротко велел гниде.
— Дальше я ушёл. Через два дня после расстрела меня разыскал давний знакомый — Наум Соломонович Фридман, до войны провизор второй аптеки в Пересыпи. Он был связан с группой Крыжановского в катакомбах. Наум вывел меня через свой лаз на Молдаванке. Так я оказался в группе. По решению Крыжановского был добавлен в списки в декабре сорок первого. В архивах горкома, если сохранились, моё имя должно значиться.
Гуревич замолчал. Я с умным видом снова уткнулся в бумаги. Ясен хрен никакие архивы не сохранились, диверсант это знает.
Сделал вид, будто еще раз перечитал документы, потом подошёл к столу, положил папку обратно. За это мгновение успел глянуть вопросительно на Назарова. Мол, совпадает ли рассказ Аптекаря с фактическими данными?
Сергей Ильич медленно опустил веки. Сучоныш Гуревич чётко выдал нам правильную версию. Слово в слово, дата в дату. Даже интересно, как он объяснит своё поведение в госпитале. Пока что это единственный прокол в его идеальной легенде.
— Какие у вас были задачи? — снова повернулся я к диверсанту.
— Связной. Медикаменты, продовольствие, связь между городской ячейкой и катакомбами. Легально работал провизором в аптеке Розенцвейга на Пушкинской — она сохранила статус при румынах. Так продолжалось до апреля сорок третьего. Потом случился провал ячейки. Накрыли основной состав. Погибли пятнадцать человек, включая Крыжановского. Я в тот день оказался наверху — задержался в городе. Вернулся ночью, узнал от Оганесяна, который тоже случайно уцелел.
— Фридман?
— Погиб раньше, летом сорок второго. Точной даты не назову.
— Оганесян?
— Погиб при освобождении города.
Идеальная легенда. Все свидетели либо мертвы, либо недоступны. Проверять придётся месяцами. А у нас есть от силы час.
— С апреля сорок третьего по апрель сорок четвёртого? — продолжил я допрос.
— Прятался, менял лёжки. Иногда — по знакомым, не знавшим о моих связях с подпольем. Ел раз в двое суток. — Аптекарь чуть выпрямил спину. — Простите за пафос, товарищ старший лейтенант, но этот период вспоминаю с большим трудом. Из группы никто не выжил, сами понимаете…
Он замолчал. И потом впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза. Спокойно, ровно, с тем особым выражением, которое удаётся только людям, до конца уверенным в своей правоте.
— Товарищ старший лейтенант. Я готов отвечать на любые ваши вопросы. Не готов только к одному: не понимаю, за что меня арестовали. Возможно, вы неверно расценили моё поведение возле госпитального склада. Но это было чистой воды недоразумение. Я принял вас за диверсантов. Подумал, что вы в сговоре с интендантом, который продался немцам. Поэтому принялся отстреливаться. Вы ведь не показали документы, одеты были в обычную гражданскую одежду, да и выглядели, уж простите, как босяки. Теперь на основании того досадного недоразумения вы уверены, что я предатель. Ошибки на войне случаются — понят можно.
Честно говоря, подготовка этой сволочи вызывала у меня с одной стороны злость, а с другой некоторое восхищение. Нехило они его надрючили. Легенда выстроена идеально — с датами, фамилиями, географией, психологической выкладкой на все три года. Каждый свидетель мёртв или недоступен. Каждая деталь работает на образ выжившего подпольщика. Каждая интонация — на грани сдержанного достоинства, ни грамма перебора. Реально, если не брать в расчёт, что он грохнул подполковника в госпитале и пытался прикрываться заложниками, — хрен подкопаешься.
Но тут вот в чём фишка. Это всё отлично работало до меня. Ни немецкие хозяева Аптекаря, ни он сам не учли одной вещи. Что допрашивать гниду буду именно я.
— Ну что ж… — вежливо улыбнулся Гуревичу. — Выслушал вас очень внимательно. Отлично подготовились, Семён Лазаревич. Поздравляю. А теперь давайте поговорим по-взрослому.