Страница 7 из 11
Год второй
Что-то во мне переломилось. Если раньше ее присутствие вызывало у меня чувство вины и желание спрятаться, то теперь оно все чаще вызывает раздражение, переходящее в тихую, холодную злобу. Я начинаю видеть в ней не попутчика в несчастье, а источник всех моих бед. Тюремщика, который держит меня в этой ловушке.
Мое тело стало моим союзником в этом ожесточении. Мы уже давно спим в разных комнатах. Сначала это было моей инициативой – «я поздно с работы, не хочу будить». Теперь это негласный закон. Я не могу заставить себя прикоснуться к ней. Ее тело, ее болезнь, ее усталость – все это стало для меня физически отталкивающим.
Я ловлю себя на том, что отшатываюсь, когда она случайно проходит слишком близко. Избегаю брать у нее что-то из рук. Ее вещи, ее запах в ванной – все это вызывает во мне брезгливость. Это не сознательное решение, это животная реакция. Ее тело стало для меня живым воплощением нашей общей неудачи, нашего падения, и мое тело отказывается его принимать. Мысли о сексе с ней кажутся кощунственными. Это была бы не близость, а акт милосердия или, что еще хуже, унизительная обязанность. Я предпочитаю холодный, чистый, бездушный разряд мастурбации перед порно. Там нет требований, нет разочарования в чужих глазах.
Моя отстраненность превратилась из защиты в нападение. Раньше я просто уходил от разговоров. Теперь я встречаю их с заранее готовым раздражением. Она пытается завести диалог, сказать что-то нейтральное о ребенке, о счетах. Я слышу в ее голосе ту же затаенную боль, ту же усталость. И я злюсь. «Опять. Опять эти нотки. Опять начинает. Хочет чего-то. Ждет чего-то, чего я не могу дать».
Мои ответы становятся короткими, обрубленными, почти грубыми. «Да», «нет», «сделаю потом», «отстань». Иногда я ловлю ее взгляд – полный немого вопроса и боли. И в этот момент во мне вспыхивает не жалость, а ярость. Ярость на нее за эту боль, которую она мне демонстрирует. Как будто своей тоской она меня в чем-то обвиняет. Она – живое, ходячее напоминание о моей несостоятельности, и я ненавижу это напоминание.
В моей голове сложилась четкая удобная картина: я – нормальный мужик, который пашет на работе и содержит семью. А она – вечно недовольная больная истеричка, которая ничего не ценит и вечно ноет. Я мысленно коллекционирую ее «провинности»: вот не улыбнулась, вот опять говорит уставшим голосом, вот не похвалила за то, что я купил хлеб.
Я полностью вычеркнул из памяти, какой она была раньше. Веселая, стройная, с квартирой. Теперь это кажется далеким сном, который не имеет отношения к реальности. Реальность – это вот эта женщина, которая своим существованием отравляет мою жизнь.
Ожесточение – это не вспышка гнева. Это состояние души. Оно стало моим новым нормальным состоянием. Я больше не просто прячусь. Я обороняюсь. Я возвел стену из раздражения, брезгливости и молчаливой ненависти. И за этой стеной мне уже не просто безопасно – мне почти комфортно. Потому что, пока я злюсь на нее, мне не приходится злиться на самого себя. Ее вина стала моим оправданием. Чем больше я ее ненавижу, тем меньше чувствую себя виноватым. И тем прочнее приковываю себя к этой камере, потому что теперь у меня есть причина в ней оставаться – чтобы отравлять ее существование так же, как она, по моему мнению, отравляет мое.
Мы достигли дна. Но это не дно падения, а дно тихого безвоздушного пространства, где все эмоции наконец умерли. Мы больше не воюем. Мы даже не игнорируем друг друга. Мы просто… сосуществуем. Как два прибора, подключенные к одной сети, но выполняющие разные функции.
Наше общение свелось к набору ритуальных, лишенных всякого смысла фраз. Это даже не диалог, а обмен служебными сигналами.
– Деньги на карте. (Мой вклад исчерпан.)
– Свет выключи. (Забота о ресурсах, а не друг о друге.)
– Забери из сада. (Передача обязанности.)
– Врач назначил новые таблетки. (Констатация медицинского факта, а не просьба о поддержке.)
Мы научились общаться, не глядя друг на друга. Я могу сказать это в стену, стоя спиной к ней, и получить в ответ такое же брошенное в пространство «хорошо». Интонации нет. Есть лишь информационный шум, необходимый для поддержания видимости функционирующей ячейки общества.
Я вижу, как ее здоровье ухудшается. Она двигается медленнее, чаще лежит, лицо стало землистым. Раньше это вызывало во мне хоть что-то – вину, раздражение, жалость. Теперь – ничего. Пустота.
Я воспринимаю это как погодные условия. Сегодня пасмурно, завтра дождь. Ее болезни – это просто факты, как наличие коммунальных платежей. Я могу купить ей лекарства, если попросит конкретно. Но я не спрошу, как она себя чувствует. Не предложу помощь. Не поддержу. Во мне нет для этого ресурса. Я – высохший колодец. Слышать о ее болезнях – все равно что слушать сводку о дорожных пробках: информация, которая ко мне не имеет прямого отношения.
Мой побег достиг апогея. Я не просто провожу вечера в телефоне. Я живу в нем. Я ем с телефоном в руке, ложусь спать, уткнувшись в экран, и первое, что делаю, проснувшись, – проверяю уведомления. Виртуальный мир стал настолько ярким и плотным, что реальность кажется блеклой замедленной копией.
Я могу сидеть в одной комнате с ней и детьми, но моя личность, мое внимание, моя жизнь – полностью там, по ту сторону стекла. Сын пытается что-то показать мне, тянет за рукав. Я отмахиваюсь: «Папа занят». «Занят» – значит, смотрю обзор на новую модель автомобиля, которую никогда не смогу купить. Это иронично и горько, но я предпочитаю эту горькую иронию горькой правде моей жизни.
Мы превратились в призраки, населяющие одно пространство. Мы проходим сквозь друг друга, не замечая. Иногда наши взгляды пересекаются, и в ее глазах я вижу то же самое: усталую, мертвенную пустоту. Но даже это не вызывает отклика. Страшно не то, что мы ненавидим друг друга. Страшно, что нам абсолютно все равно. Ненависть – это все-таки чувство, связь. А у нас связи нет. Есть лишь тихий, беззвучный сговор о взаимном несуществовании. Мы – живые трупы в музее нашего несчастья, и единственное, что нас объединяет, – это общая витрина.