Пациент Х

Глава 26

Я припарковалась у дома, заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на знакомый фасад. Мой дом. Моя крепость. Место, где я пряталась от всего мира, когда оно становилось невыносимым. Теперь здесь прятался Виктор.

Внутри теплело при мысли, что он там, ждёт меня. Что вот вот я увижу его синие глаза и услышу его голос. Я улыбнулась, вылезла из машины, подошла к крыльцу. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком.

— Виктор? — позвала я, переступая порог. — Я вернулась.

Тишина. Я замерла в прихожей, сжимая в руке ключи.

— Виктор? — повторила громче.

Ничего. Я прошла на кухню — пусто. На плите стояла кружка с остывшим кофе, рядом — записка, которую я оставила утром. Она лежала на том же месте, где я её положила.

Он не видел её? Или видел, но ушёл до того, как я вернулась?

Паника начала подниматься откуда-то из живота, сжимая горло холодными пальцами. Я прошла в спальню — кровать пуста.

— Виктор! — крикнула я уже в голос, и мой голос разбился о стены, не найдя ответа.

В гостиной было темно — шторы задёрнуты, свет не горел. Я шагнула туда, нащупывая выключатель.

— Виктор, если это шутка, то...

Свет вспыхнул. Яркий, режущий глаза. И я увидела их.

Мои родители сидели на кожаном диване — чинно, как на приёме. Мать — справа, отец — слева. Между ними на журнальном столике стоял графин с коньяком и два бокала. Они выглядели так, будто пришли в гости. Только гости не врываются в чужой дом без приглашения.

Вирджиния Миллер, моя мать, — седоволосая женщина, с идеальной осанкой и дорогим маникюром. Она всегда выглядела на десять лет моложе своего возраста — спасибо пластической хирургии и хорошей генетике. Но сегодня я заметила то, чего не замечала раньше. Холод в её голубых глазах. Твёрдую линию губ, которая никогда не дрожала. Руки, сложенные на коленях — белые, ухоженные.

Алекс Миллер, мой отец, — высокий, подтянутый мужчина с густыми седыми волосами, зачёсанными назад. В молодости он был красавцем — я видела фотографии. Сейчас его лицо покрывала тонкая сетка морщин. Он смотрел на меня без улыбки. Без любви.

— Здравствуй, Анна, — сказала мать. Её голос был ровным, как у оператора на автоответчике.

Я стояла в дверях гостиной, вцепившись в косяк, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Где Виктор? — спросила я. Голос дрожал, но я старалась не показывать страха.

— Ты нам не рада дорогая? — отец усмехнулся — сухо, без тени веселья. — Мы не виделись… сколько? Три месяца? Ты не звонила, не писала. Мы волновались.

— Вы волновались? — ярость поднималась, заливая лицо краской гнева.

Мать и отец переглянулись.

— Мы разочарованы, Анна, — сказал отец. — Очень разочарованы.

Я рассмеялась — нервно, истерично.

— Вы разочарованы? Вы превратили меня в лабораторную крысу. Вы растили меня, чтобы я стала частью вашего чудовищного проекта. Вы привели меня к Кейту, чтобы я…

— Чтобы ты завершила эксперимент, — перебила мать. — Который ты, кстати, сама и разрушила.

Она встала, подошла ко мне почти вплотную. Запах её духов — тот самый, из детства — ударил в нос, и меня затошнило.

— Виктор должен был оставаться в клинике. Ты должна была продолжать сессии. Наблюдение, анализы, документирование его поведения в контролируемых условиях — вот твоя задача. Но ты… нарушила протокол, он сбежал, а теперь ещё и снюхалась с федералами за нашей спиной.

—Мы заботились о тебе, Анна. Всю жизнь. Ты никогда ни в чём не нуждалась. Хорошее образование, лучшие клиники, связи, деньги — всё это благодаря нам. И мы просили взамен так мало. Всего лишь… быть частью великого дела. – продолжил отец.

— Великого дела? — я смотрела на них, и слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. — Вы сраные нацисты. Вы ставили опыты на детях. Вы убили десятки, сотни людей, и теперь говорите мне о «великом деле»?

— Ты ничего не понимаешь, — отец повысил голос. Впервые за всю жизнь я слышала в нём злость. — Это наука, Анна. Эволюция. Мы создаём новую расу — сильную, бесстрашную, свободную от слабостей, которые губят человечество. Страх, боль, сомнения — всё это пережитки. Виктор — доказательство того, что мы на правильном пути. Почти совершенный образец. Но ты… ты — ещё более ценная. Твой иммунитет, твоя генетическая устойчивость к вирусу — это ключ к следующему этапу.

— Какому этапу? — прошептала я.

Вирджиния улыбнулась.

— Ребёнок, Анна. Ребёнок от тебя и Виктора. Генетический материал двух уникальных особей — искусственно созданной и естественно защищённой — должен дать третью, совершенную форму. Мы планировали это с самого начала. Наблюдение, сессии, сближение — всё было рассчитано.

Я стояла, глядя на них — на своих родителей, на людей, которые кормили меня, одевали, учили, целовали перед сном — и понимала, что они никогда меня не любили. Я была для них инкубатором. Сосудом. Экспериментом. Я больше не узнавала в них тех любящих меня людей, которые возили меня на море и покупали лучшие игрушки, смотрели со мной фильмы и смеялись над комедией. Это все было ложью, а они были прекрасными актерами…

— Вы… чудовища, — прошептала я. — Настоящие монстры. Не Виктор. Вы.

— Может быть, — пожал плечами отец. — Но таков путь прогресса. Ты не видела того, что видели мы. Ты не знаешь, какой ценой достаются открытия, спасающие миллионы. Наши эксперименты с Виктором позволят однажды победить нейродегенеративные болезни, PTSD, панические расстройства. Мы на пороге новой эры, Анна.

Я вытерла слёзы.

— Где Виктор?

— Мы хотели спросить у тебя, — сказала мать, и в её голосе прозвучала нотка раздражения. — Когда мы пришли, его здесь не было. Мы нашли твою записку на кухне, адресованную ему…

Я выдохнула. С облегчением, которое тут же сменилось ужасом. Он ушел еще до их прихода… Это хорошо, но что с ним будет дальше? Куда он пошел?

— Я не знаю где он, даже если бы знала, то не сказала бы…

Я попятилась к выходу, но отец оказался быстрее. Он перехватил меня за руку, сжал запястье стальными пальцами. Боль пронзила руку.

— Не сопротивляйся, Анна, — сказал он спокойно. — Мы не хотим причинять тебе боль.

— Как же, — выплюнула я, дёргаясь.

Отец вздохнул, покачал головой. Из кармана пиджака он достал маленький шприц — прозрачная жидкость блеснула под светом.

— Извини, дорогая. Так будет лучше.