Страница 5 из 51
Бред воздействия с элементами преследования — классика. Но Маркус описывал это так отчаянно, так убедительно, что на секунду я сама поймала себя на мысли: а что, если они и правда есть? Что, если его мозг, лишённый фильтров, улавливает какие-то электромагнитные поля, невидимые для здорового глаза? Научных подтверждений этому нет, конечно. Но иногда от этого становится только интереснее. Мы начали с арипипразола, 10 мг, с постепенным увеличением до 20. На четвёртой неделе Маркус перестал раскачиваться. Его речь стала более связной. Он больше не говорил о нитях. Хотя, когда я спросила его, видит ли он их сейчас, он надолго замолчал, а затем выдавил:
— Я научился… не смотреть на них.
Следующий пациент — Элеонора Грей. Двадцать восемь лет. Диагноз: тяжёлое биполярное расстройство I типа с психотическими чертами в фазе депрессии. Я встречалась с ней трижды, и каждый раз моё сердце сжималось от какой-то странной, неуместной зависти. Не к её болезни — нет, это было бы извращением. А к той яростной полноте чувств, на которую она была способна в некоторые моменты своей жизни. Свою первую манию Элеонора описывала так, будто рассказывала о наркотике. Четыре часа сна в сутки, море энергии, желание переделать весь мир, все проекты одновременно — и ни одного завершённого. Она разослала сто двадцать электронных писем за ночь с бизнес-идеями, часть из которых, по её же словам, были «гениальными», а часть — «плодом раздутого эго». Она чувствовала себя богиней. Купила мотоцикл, хотя ни разу не сидела за рулём. Потом продала его через неделю. Влюблялась три раза за месяц. А затем — обрыв и падение в чёрную яму.
— В депрессии, — сказала она мне на первой сессии, сжимая пальцами подлокотники кресла так, что побелели костяшки, — я не чувствую боли. Я чувствую только отсутствие всего. Эмоции? Их нет. Желание встать с постели? Нет. Даже мысль о смерти кажется мне слишком энергозатратной.
Она спала по двадцать часов в сутки, но при этом была хронически истощена. Психомоторная заторможенность сменялась редкими всплесками ажитации — она могла внезапно вскочить и начать ходить по комнате кругами, бормоча что-то себе под нос. Её гены не оставили ей выбора. Мать с таким же диагнозом, отец — алкоголик с депрессивным расстройством. Элеонора была обречена на эти качели с рождения. Но она боролась.
— Почему ты не сдаёшься? — спросила я её.
Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Потому что в мании я знаю, кто я. Я пламя. А в депрессии я просто жду, когда смогу снова загореться.
Терапия литием (900 мг с коррекцией по уровню крови), кветиапин для сна по 50 мг. Элеонора ненавидела кветиапин — он делал её «ватной», по её словам. Но без него она не спала и рисковала уйти в очередной виток.
Я закрываю папки и провожу ладонями по лицу. Тишина кабинета давит на уши. И в этой тишине, как всегда, вползает крамольная мысль. Я врач. Я поставила десятки диагнозов, разработала десятки планов лечения. Я знаю все критерии DSM-5 наизусть. Мой мозг так хорошо выстроил защиту, так плотно закупорил все трещины, через которые не может просочиться что-то иррациональное, что я задыхаюсь в этой стерильности. Я трясу головой, отгоняя эту мысль. Метафизика- не моё. Вместо этого я возвращаюсь к рабочим заметкам.