Страница 32 из 56
Глава 9
Мара
Я просыпаюсь оттого, что солнечный луч падает на лицо — тонкий, тёплый, щекотный. Я чувствую, что ещё очень рано. Веки тяжёлые, словно налитые свинцом, и открывать их совершенно не хочется. Лежу, уткнувшись носом в подушку, и просто дышу — медленно, глубоко, наслаждаясь последними каплями безмятежности. Простыня подо мной прохладная, гладкая, пахнет лавандой и чем-то неуловимо чистым. Я тянусь всем телом, выгибаю спину, чувствую, как хрустят позвонки, как мышцы наливаются теплом. Мои пальцы скользят по шёлковистой ткани, сжимают край одеяла. Всё такое осязаемое, такое настоящее. Такое... живое.
А потом реальность обрушивается — тяжёлая, удушающая, как лавина, от которой не увернуться. Завтра мы идём к разлому. Завтра всё решится.
Я сажусь на кровати. Разминаю шею, кручу головой, чувствую, как тянется кожа, как кровь разгоняется по телу. Ступни касаются холодного каменного пола, и я вздрагиваю от контраста.
Сегодня у меня есть один день. Один день, чтобы побыть новой собой. Чтобы... попрощаться.
В дверь стучат — тихо, деликатно, как всегда.
— Леди Мара? — голос Эллы звучит приглушённо.
— Входи.
Она проскальзывает в комнату с подносом в руках. Завтрак — дымящаяся каша с мёдом, ломоть свежего хлеба, кружка травяного взвара. И стопка чистой одежды. Элла ставит поднос на стол, поправляет и без того ровно лежащую салфетку.
— Господин Том просил передать, что сегодня приёма не будет, — говорит она, и в её голосе мне слышится тревога, которую она пытается скрыть. — Всех раненых уже выписали, а новых... пока нет. Занятия у адептов временно отменили. Он сказал, вам нужно отдохнуть перед походом.
Я киваю, хотя в груди уже зарождается протест. Отдых — это хорошо. Но я знаю: оставшись наедине с собой, я сойду с ума. Мысли сожрут меня заживо, перетрут в труху, и к вечеру от меня останется только оболочка.
— Я всё равно пойду в лазарет, — говорю, отводя взгляд от подноса. — Подготовлю то, что может понадобиться в дороге.
Элла смотрит на меня с тревогой, прикусывает губу, но не спорит. Она уже поняла: если я что-то решила, меня не переубедить.
Я выхожу из комнаты, но у двери останавливаюсь. Тайник. Я возвращаюсь, опускаюсь на колени и достаю из-под незакреплённой половицы у изголовья кровати маленький холщовый мешочек. Пыльца мёртвого цветка. Мой билет в один конец. Ведующая сказала, что это для самых тяжёлых. Что ж, завтра, возможно, настанет именно такой случай. Я кладу мешочек в сумку, к остальным снадобьям. Том наверняка будет проверять снаряжение перед выходом — и если он не найдёт пыльцу, могут возникнуть вопросы, на которые я не смогу ответить. Вечером, когда все разойдутся, надо будет разделить её на две части. Одну — в общую сумку, для видимости. Другую — оставить при себе. Так надёжнее.
Я иду по коридору, и каждый шаг отдаётся в груди глухим эхом. Я ведь почти поверила, что у меня получится. Что эта комната станет моей, что я смогу пустить здесь корни, стать кем-то важным и нужным. И вот теперь всё это — лишь песок, утекающий сквозь пальцы. Всему хорошему, что ещё даже не успело толком начаться, уже пришёл конец.
В лазарете тихо и пусто. Я захожу и на мгновение замираю на пороге. Здесь всё пропитано запахом трав — горьковатым, терпким, с нотками мяты и полыни. И запахом чистоты — той особенной, больничной, от которой у меня всегда сжималось сердце. И... его ароматом. Роберта. Древесным, смолистым, с едва уловимой горчинкой. Я ловлю себя на том, что ищу его глазами, но его ещё нет.
Я прохожу к стеллажу, начинаю перебирать склянки. Кровоостанавливающие, обезболивающие, противовоспалительные. Всё, что может спасти жизнь в полевых условиях. Пальцы двигаются сами — берут, переставляют, движения механические, а мысли далеко.
Завтра. Завтра я, возможно, умру. Или исчезну. Или вернусь в свой мир, что для меня почти одно и то же. Я сжимаю маленький пузырёк из тёмного стекла и чувствую, как к горлу подступает ком — тугой, горячий, мешающий дышать. Я не хочу уходить. Я только начала жить. Только начала чувствовать себя нужной, важной, настоящей. Собой.
Дверь скрипит. Я не оборачиваюсь, но знаю — это он.
— Ты чего так рано? — говорит Роберт, — Приёма сегодня нет.
Его голос звучит устало. Глухо. Он явно плохо спал.
— Не могла усидеть в комнате, — отвечаю я, не поднимая глаз, — Решила перепроверить запасы.
Он подходит ближе. Я чувствую его тепло — оно окутывает меня, как нагретый солнцем камень. Его аромат — древесный, смолистый, с горьковатой ноткой трав — заполняет лёгкие. Он встаёт рядом, почти вплотную, и тянется к полке над моей головой.
— Давай помогу.
Его рука касается моей, когда мы одновременно берёмся за одну склянку, это не может быть случайностью. Я вздрагиваю — от неожиданного прикосновения, от тепла его кожи, от того, как остро я это чувствую. С его пальцев срываются крошечные золотистые искры и гаснут в воздухе, оставляя после себя лёгкое, едва уловимое потрескивание.
— Ого, — выдыхаю я, не в силах сдержать удивление, — Это что-то новое.
Роберт смотрит на свою руку с лёгким, почти детским изумлением.
— Кажется, это магия. И она явно реагирует на тебя.
Отвожу взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец — горячий, предательский. Этот мужчина стоит непозволительно близко. Слишком тёплый. Слишком... всё. Я растерянно молчу...
Мысленно себя одёргиваю и начинаю раскладывать снадобья по сумкам. Роберт уже проверяет инструменты. Всё выглядит, словно дальнейшего диалога не требуется, но это не так. Тишина между нами густая, тягучая, полная недосказанности. Каждый звук — звон стекла, шорох ткани, дыхание — кажется оглушительным.
— Мара, — наконец не выдерживает он.
Я замираю, но не оборачиваюсь.
— Ты сегодня какая-то... не такая.
— Какая? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит.
— Слишком тихая. Слишком спокойная. Как будто... — он запинается, подбирая слова, — Как будто ты что-то для себя решила, что-то важное... и теперь просто ждёшь.
Я молчу. Сердце пропускает удар. Он слишком хорошо меня чувствует. Слишком хорошо для человека, который знает новую меня всего несколько недель.
— Мы все можем не вернуться, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Разве это не повод быть... собранной?
— Не уводи разговор.
Он откладывает инструмент — слышу, как металл тихо звякает о дерево, — и подходит вплотную. Я стою спиной, чувствую его дыхание на своей макушке — тёплое, прерывистое. Кожа на затылке покрывается мурашками.