Страница 4 из 26
– Здорово говорите. Как это вы нас обработали! Одно слово, златоуст.
– Я любила дебаты еще в школе.
– Где вы учились?
– В Челтнеме.
– Господи! И я тоже. Конечно, не в женской, в мужской.
– Жаль, что мы не были знакомы.
– Что ж, теперь познакомились.
– Это верно.
– Не пойти ли нам в ресторан? Ах ты, забыл! Я иду с опекуном.
– У вас есть опекун? Как трогательно.
– Может, вечером?
– Я уеду к тете.
– Надолго?
– Дня на два.
– Значит, завтра не сможете?
– Нет.
– А послезавтра?
– Не знаю.
– Ну, послепослезавтра.
– А что это?
– Пятница.
– Хорошо. Где?
– В «Баррибо». Около восьми.
– Ладно, буду.
Она остановила такси, исчезла, и всякий прохожий мог бы заметить, как сияют его глаза, если бы прохожих это занимало. Теперь он видел ее не у пруда, а в конторе, где регистрируют браки, ибо такая девушка не любит этих жутких свадеб с хором и епископом. Видел он ее и в уютном гнездышке – зимой, конечно. Летом – все-таки на корте.
Видя все это, он внезапно понял, что блаженству мешает одно довольно серьезное препятствие: как ни странно, он обручен с другой.
Если бы он этого не понял, сама жизнь сообщила бы ему минутой позже – когда такси затерялось в потоке машин, он услышал свое имя и ощутил примерно то, что ощущают после удара в солнечное сплетение.
Вера Апшоу, его невеста, шла от Трафальгарской площади, и все выворачивали шею, глядя на нее. Понять их можно. Спасибо, что не свистели.
Про одних девушек говорят «ничего себе», про других – «в ней что-то есть», про третьих даже «красавица», но мало кто поражает нас наповал. К этому немногочисленному множеству принадлежала Вера, единственная дочь покойного Чарльза Апшоу и кавалерственной дамы по имени Флора Фэй.
Основания тому были. Отец резонно слыл одним из красивейших мужчин Лондона, пока не пошел пятнами от излишней тяги к шампанскому, и всякий любитель театра знает, какой сияющей прелестью искусство и природа одарили мать. Дочь не унаследовала одного – бархатного голоса. У нее он был, скажем так, резкий.
Особенно резким он стал, когда она спросила: «Кто это?» – и Джерри понял, что забыл спросить у незнакомки, как ее зовут.
– Не знаю, – честно отвечал он. – Тоже из присяжных.
– А, – бросила Вера, теряя к ней интерес. – Что у тебя за костюм? Не мог найти получше?
Джерри привык к подобным упрекам, ибо, как все художники, предпочитал удобство изяществу, а невеста надеялась сделать из него то, о чем в уже немодной песенке сказано: «Вы джентльмен иль ма-не-кен?»
– Для ресторана, – продолжала она, – можно одеться поприличней. Что ж, дело твое. Когда вы встречаетесь?
– В половине второго.
– Кто там будет?
– Только мы с дядей.
– Значит, поговорите об этих деньгах.
– Вряд ли. Скорее – о гольфе.
– Перемени тему. Такой шанс! Давно пора их вытянуть.
Говорила она примерно так, как средневековая принцесса – с пажом или, точнее, с конюхом, и Джерри передернуло. Даже до судьбоносной встречи он понимал, что немного поторопился. Умно ли, думал он, разумно ли жениться на женщине, если в ней столь явно выражена та властность, которая нередко сопровождает безупречную красоту? Да, глаза у нее – как звезды, но в минуты гнева сверкают они жутковато. Минуты же эти участились, она все время сердится, в частности – на то, что он никак не вытянет деньги из своего опекуна.
Однако, подавив неприязнь, он сказал с обычной приветливостью:
– Это трудно. С дядей всерьез не поговоришь. Ты – о деньгах, а он – о коллекции. Никак не дается.
– Ты просто не стараешься.
– Стараюсь.
– Что ж, старайся больше. Пойдем отсюда, – прибавила Вера, поскольку на нее налетел еще один человек. – Выпьем по коктейлю.
Они вошли в «Савой», сели перед стойкой, и она сказала:
– Почему они вообще у него? Отец оставил их тебе. Что за чепуха с этим тридцатилетием?
– Я тебе объяснял, – ответил Джерри, который и впрямь объяснял, но ей отказала память или же, как глухой аспид, она не умела слушать. – Отец был большой транжира, завяз в долгах, а к тридцати годам изменился. Обратился, что ли? В общем, нашел жену, стал работать, разбогател – но запомнил, что до тридцати лет деньги иметь опасно.
– Чушь какая-то!
– В общем-то, да, но меня не спросили. Ждать еще три года.
– Ничего подобного.
– То есть как? Мне – двадцать семь.
– Абсолютно незачем ждать. Я советовалась с юристом. Он говорит, деньги взять нельзя, если опека – безоговорочна. Этого быть не может, все зависит от дяди, он сам сказал. Все-таки ты проверь, а там – обратись в суд. Сейчас его предупреди.
– О Господи!
– Не предупредишь, рассержусь.
Джерри печально кивнул. В этом он не сомневался.