Зависть

Глава 36

33

САЙЛАС

Я почти развернулся и ударил этого ублюдка кулаком в лицо. Мои пальцы сгибаются, когда я стою в дверном проеме, уже прикидывая, какие кадры с камер мне придется стереть и сколько тел мне нужно спрятать, но потом я вижу ее.

Моя сестра крепко обнимает Эрика, мои братья приветствуют Мавроса, но Ева стоит и смотрит на меня своими большими карими глазами. Ждет. Воскрешая увядший, бесполезный орган в моей груди.

На ней свободный укороченный топ в сочетании с мешковатыми спортивными брюками и кроссовками. Ее волосы собраны в пучок, распущенные пряди обрамляют лицо. Россыпь веснушек на ее щеках усиливается чертовски великолепным румянцем, покрывающим их.

— Привет, — бормочет она.

Мне требуется три шага, чтобы подойти к ней. Моя рука обхватывает ее горло, в то время как другая вплетается в короткие кудряшки у нее на затылке, дергая до тех пор, пока ее шея не выгибается дугой, а пухлые губки не приоткрываются в судорожном вздохе. На следующем вдохе я оказываюсь на ней, мой язык касается ее языка, упиваясь ее сладким вкусом, впитывая слабые нотки полевых цветов и дождя, которые исходят от нее.

Ее пульс учащается под моими пальцами, сердце трепещет, а колени слабеют. Отчаянное рычание вырывается из моей груди, как только кто-то прочищает горло, и я сдерживаю свои низменные инстинкты настолько, чтобы отступить. Я вознагражден видом распухших губ Иви и сильно прикрытых глаз.

Черт

, она прекрасна.

— Уххх... Ребята? — Говорит Эрик, наполовину поддразнивая, наполовину умоляя. Я улавливаю слабое ворчание офицеров, но мой взгляд остается прикованным к подарку, лежащему передо мной. — Я думаю, вас собираются арестовать за непристойное поведение, и я почти уверен, что девочек отделяют от мальчиков.

Застенчивая улыбка, расплывающаяся по лицу Евы, заставляет меня ухмыляться как дурака. Впервые в своей жизни я отбрасываю свою жажду мести в сторону и сосредотачиваюсь только на этом моменте.

— Поехали.

Гравий хрустит под моими ботинками, двигатель мотоцикла урчит под моими бедрами, и маленькие ручки Евы сжимаются вокруг меня. Ноктис уже отправил команду за машиной, которую Темпест и Ева оставили в участке, но я ни за что на свете не упущу ни одну из них из виду, пока с ее семьей не разберутся.

— Куда мы направляемся? — спрашивает Ева через шлем, когда мы пролетаем мимо выхода из дома, который она так хорошо знает. Перед нами открывается дорога, и мои братья движутся в свете звезд, пока мы едем по автостраде на юг.

— Домой, — грохочу я.

— Но... — начинает Ева, прежде чем Темпест перебивает ее.

— Помнишь, я говорила, что мы прикроем тебя, если твоя семья окажется сборищем придурков? — Спрашивает Темпест. Она опережает нас примерно на целую машину, обнимая Эрика за талию.

— Да, — осторожно отвечает Ева.

— Это было настоящее обещание, — говорит Темпест, когда мы сворачиваем с шоссе на извилистую дорогу через каньон. — Мы, конечно, не можем выставлять это напоказ, иначе федералы заподозрят неладное, но каждый извращенец, которого мы усмирили, в конечном итоге жертвует небольшую часть своего состояния группе повстанцев, главная цель которых — убрать грязь с наших улиц.

У Евы вырывается тихий вздох, когда мы въезжаем на длинную подъездную дорожку. В поле зрения появляется испанское поместье. Оно расположено на вершине каньона, низкая луна служит фоном для света, льющегося из массивных арочных окон. Пальмы обрамляют белые колонны вдоль раскидистого крыльца в стиле адобе, красную черепичную крышу и белые оштукатуренные стены украшают замысловатые детали.

— Это наш дом, — говорю я, накрывая своей рукой ее руку там, где она все еще сжимает мою талию.

Двигатели мотоциклов замолкают, и затем мои братья и младшая сестра направляются к большой деревянной двери, украшенной замысловатым рисунком. Темпест коротко улыбается нам, прежде чем переступить порог и исчезнуть внутри вместе с остальными.

Ева остается на мотоцикле, прижавшись бедрами, сцепив руки на моем животе — отказываясь отпускать.

— Ты в порядке, детка?

Я чувствую, как она напрягается. Слышу резкий вдох. Может быть, это уже слишком. Убить Марка, бросить вызов своей семье, увидеть дом — жизнь, которая у нас могла бы быть. Она, наконец, понимает, как глубоко я вплел ее в свой мир… И она боится.

Черт, я боюсь. Она, должно быть, в ужасе.

Я готов умолять — нет, к черту это. Я готов перекинуть ее через плечо и зашвырнуть в свою комнату, отказываясь отпускать ее, пока она не поймет, насколько мы чертовски правы, — когда она заговаривает.

— Я никогда не смогу вернуться домой. — Ее голос тихий, его едва слышно из динамика. — Он разозлится. Так сильно.

Тонкие волоски на тыльной стороне моих рук встают дыбом от дрожи в ее голосе. Я крепче сжимаю руль, изо всех сил стараясь выровнять дыхание.

— Кто?

— Джонатан. — Она шмыгает носом. — Мой сводный брат. Мои мать и отец тоже будут расстроены, но… Мне почти двадцать, и Джонатан организовал этот обед для меня, чтобы познакомить со своим другом, сыном отца Майкла, и я знаю —

я знаю

— он хочет, чтобы я вышла за него замуж.

Я поворачиваюсь, снимаю ее с заднего сиденья своего мотоцикла, как маленькую лисичку, которой она и является, и кружу, пока она не устраивается у меня на коленях. Она обхватывает меня ногами, пока я снимаю наши шлемы — сначала ее, потом свой, — пока не могу заглянуть в ее большие карие глаза, обведенные красным и блестящие от непролитых слез.

— Ты моя, Ева, — говорю я нежно, баюкая ее голову в своих руках. — Ты в безопасности. Что бы ни сделал с тобой этот кусок дерьма, сводный брат. Все кончено. Он больше не может до тебя дотянуться.

Я думал, что мои слова успокоят ее, ослабят напряжение, охватившее ее плечи, но что-то в ее взгляде дрогнуло. Рыдания сотрясают ее грудь, когда льются слезы, которые она так тщательно сдерживала. Ева прижимается к моей груди, и я заключаю ее в свои объятия.

Она ломается. И я ничего не могу сделать, кроме как шептать слова утешения, крепко обнимая ее. Снаружи я спокойный и безмятежный, мирное убежище для нее.

Но внутри?

Моя кровь кипит. Это не мимолетное оскорбление или ссора между братьями и сестрами, приукрашенная религиозной травмой. Все тело Евы дрожит. Идеальная маска, которую она была вынуждена носить, трескается, как первая трещина в переполняющемся проклятии, и теперь хлещет вода, прорываясь сквозь всю ложь.

Я чувствую ее боль так же остро, как если бы это была моя собственная. Хуже.