Зависть

Глава 13

10

САЙЛАС

— Дерьмо, — выдыхает Джеймсон, переводя взгляд с Эрика сбоку от меня на моих братьев позади меня. Его взгляд расширяется, когда он осматривает мои татуировки, находя свернувшуюся змею у основания моего горла. — Вы — это Они, не так ли?

— Мне похуй, кто Они такие, — парирует Марк, облизывая губы, пока его взгляд скользит по телу Евы. — Он дотронулся до меня и прервал то, что должно было стать незабываемым вечером. Это вызов чести, и я не из тех, кто отступает от боя.

— Пожалуйста, — говорит Джеймсон, качая головой, и делает шаг вперед с поднятыми руками. — Он не из города, приехал из Вегаса. Мой кузен понятия не имеет, что говорит.

— Черта с два я этого не сделаю, — вмешивается Марк, отталкивая Джеймсона назад.

— Заткнись нахуй, — шипит Джеймсон себе под нос. — Или из-за тебя нас обоих убьют.

— Гребаная киска, — выплевывает Марк, снова толкая Джеймсона, прежде чем устремить свой грязный взгляд на мою маленькую лисичку. — Пойдем, милая. Через несколько минут у тебя будут дрожать колени, а мое имя сорвется с твоих губ.

Хруст костей эхом отдается от узких стен переулка, когда мой кулак врезается ему в лицо. Боль пронзает костяшки моих пальцев, сладкая боль посылает прилив адреналина по моим венам, напоминая мне, что я жив. Мое сердце бешено колотится, когда я расправляю плечи, наслаждаясь тем, как стирается его высокомерная ухмылка, наслаждаясь тем, как закатываются его глаза, а тело валится на залитую мочой землю.

Позади меня раздается взволнованный писк, и я перевожу взгляд на нее. На Еву. Ее пухлые губки приоткрыты, брови приподняты, а глаза широко раскрыты, когда она смотрит сверху вниз на Марка — жалкого размазню, который пытался ее поцеловать. И она с беспокойством смотрит на его бессознательное тело.

— Это... он...

— Он не умер, — рычу я. Хотя, теперь, когда она упомянула об этом… — Пока.

— Черт. — Джеймсон, кажется, оттаивает от того, что удерживало его на месте. Не оглядываясь, он поворачивается, оставляя своего кузена на милость Семерых, и бежит по переулку к хорошо освещенной улице вдалеке.

— Ноктис, — говорю я, наблюдая, как Джеймсон подбирается ближе, чтобы сбежать.

— Сейчас, — обещает он со злым блеском в глазах, когда бросается за своей добычей.

— Это твоя вина, — кипит Темпест, ее слова сочатся ненавистью. Я ожидаю, что ее яд будет направлен на меня, но когда я поднимаю глаза, то вижу Эрика, пригвожденного ее взглядом. — Я могу трахаться с кем захочу.

— Только не тогда, когда ты пьяна, — парирует Эрик, в его глазах вспыхивает огонь.

— Мы выпили две рюмки час назад, — огрызается Темпест, глядя ему в лицо.

Обычно я бы разделил их двоих, но прямо сейчас я не могу не быть благодарен Эрику за то, что его дерьмовые оправдания отвлекли Темпест. Маврос стоит на страже у дверей клуба на случай, если Марк и Джеймсон подстраховались, оставив меня и мою маленькую лисичку одних.

Словно почувствовав мои намерения, Ева напрягается, ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, когда я подхожу к ней. Ее пухлая нижняя губа снова подрагивает, зубы прикусывают нежную плоть, а грудь вздымается. Она делает шаг назад, потом еще один, пока ее каблуки не упираются в стену позади нее.

— Испугалась, маленькая лисичка?

— А должна ли я бояться? — Ева сглатывает, вздергивая подбородок, хотя ноги у нее дрожат.

— Да, — шиплю я. Кончиками пальцев я сжимаю ее подбородок, обхватывая шею с самым легким нажимом. Ее дыхание сбивается, когда я держу ее там, не причиняя боли, но все равно лишая контроля. Я жду резкого всплеска страха, протеста, который заставит Темпест среагировать и наброситься на меня, требуя, чтобы я ушел, но Ева не делает ни того, ни другого.

Она сглатывает, ее горло подрагивает под моими пальцами, когда ее взгляд опускается к моему рту. Ее зрачки расширяются, язычок высовывается, чтобы облизать губы. Низкий стон вырывается из моей груди.

— Осторожнее, — предупреждаю я, чувствуя, как трепещет пульс в мягком изгибе ее шеи. — Если ты продолжишь так дразнить меня, я задеру твое маленькое платьице и покажу тебе, что значит быть моей.

Я ожидал увидеть вспышку страха. Мои губы кривятся в жестоком подобии усмешки, когда я наблюдаю, как ее бледные щеки вспыхивают румянцем. Не в силах ничего с собой поделать, я усиливаю хватку, заставляя ее еще выше поднять подбородок.

— Ты бы хотела этого, Ева? Чтобы тобой владели. Лелеяли. Чтобы я стоял на коленях, прижимаясь губами к твоей киске — лизал, сосал, боготворил — пока ты не забудешь, как бояться?

Ее глаза широко раскрыты, полные губы приоткрыты — и это пиздец, потому что она слишком хороша. Я думал об этом и раньше, но, глядя на нее сейчас, с остекленевшими глазами и моими пальцами на ее горле, я вижу, насколько она полна света. Жизни. Но самое опасное заключается в том, что моя маленькая лисичка слишком долго пробыла в клетке. В ней есть голод, жгучее любопытство, которое заставляет меня наклониться к ней, хотя я должен был бы отстраниться.

— Ты хочешь, чтобы я заставил твою сладкую маленькую киску истекать кровью по всему моему члену, Ева? — Мои губы касаются ее уха, и я глубоко вдыхаю, наполняя легкие ароматами полевых цветов, дождя и легким привкусом алкоголя. Ее пьянящий аромат, мне нравится, как она дрожит. — Все еще боишься, лисичка?

— Да, — признается Ева, ее горло подрагивает под моей ладонью. А затем она наклоняется ко мне, едва заметный изгиб ее рта приближается, умоляя меня прижаться к ее губам своими. Стереть все следы Марка — жалкого, потерявшего сознание мешка, который сейчас отходит от сотрясения мозга у наших ног, — который посмел прикоснуться к ней.

Я не должен. Боль — это единственное, что я могу ей предложить. Она стоит неподвижно, когда я ослабляю хватку, во мне вспыхивает что-то слишком близкое к разочарованию, но это для ее же блага.

— Ты не представляешь, во что ввязываешься.

— А разве нет? — бросает она вызов. Затем я смотрю на нее, не обращая внимания на легкий макияж, размазанный у нее под глазами, не обращая внимания на крестик на ее шее, и вглядываюсь дальше того, что видят все остальные. Потому что это не просто наивное любопытство — это боль. Жажда мести. Жажда извращенного и темного. Все это я сделаю только хуже. Но затем с земли доносится низкий стон, когда кусок дерьма приходит в сознание.

И я ломаюсь.