Страница 35 из 74
И тогда включился Взор Былого. Мир перед его закрытыми глазами вспыхнул и перестроился. Когда Святогор распахнул веки, окружающий пейзаж изменился. Мрачная, обледенелая руина Заставы №7 наложилась на прозрачный, серебристо-голубой фантомный слой того, как это место выглядело до Катастрофы, в расцвете Прежней Империи. Святогор видел оба мира одновременно. Настоящее: занесенная снегом тишина, ржавая решетка, лед. И фантомное прошлое: над заставой шумно стравливали белый пар медно-латунные трубопроводы, на массивных арках горели яркие электрические фонари. По бетонному перрону перед заставой двигались прозрачные, как дым, серебристые силуэты имперских солдат в длиннополых шинелях с латунными пуговицами и тяжелобронированных инженеров в закрытых шлемах.
Святогор знал жесткие границы своего дара. Он был лишь молчаливым наблюдателем. Он не мог заговорить с этими серебристыми призраками, не мог дотронуться до них — его рука просто прошла бы сквозь прозрачное тело имперского офицера, не почувствовав даже тепла. Он не мог изменить то, что произошло десятки лет назад. Но он мог видеть механиков и логику Прежних.
Один из призрачных инженеров — рослый мужчина с планшетом из латуни — подошел к левому быку арок. Именно туда, где стоял Святогор. Ловчий замер, затаив дыхание. Призрачный инженер прошел буквально сквозь него — бесплотная серебристая тень обдала лишь легким озоновым ветерком. Инженер наклонился к основанию бетонированной стены, отодвинул секретную стальную заслонку, скрытую в нише под чугунным барельефом имперского орла, и потянул на себя длинный бронзовый рычаг аварийного сброса гидравлики. В фантомном прошлом громко зашипели клапаны, и серебристая решетка затвора с тяжелым гулом начала подниматься вверх.
Взор Былого угас. Святогор судорожно вздохнул. Внутреннее дыхание Яри отпустило его, сердце возобновило обычный ритм. На губах выступила капелька крови от перенапряжения — дар Громовых всегда брал свою цену физической усталостью. Он вытер губу тыльной стороной ладони и посмотрел на то место, где в прошлом стоял инженер. В настоящем времени никакого барельефа видно не было. Там висела суровая, полутораметровая глыба синего льда, под которой угадывались контуры бетонной ниши. Но теперь Святогор точно знал, куда бить.
Он вернулся к «Уралу-Молоту». Никифор выглянул из кабины, беспокойно всматриваясь в его лицо: — Нашел что, Святогор? — Нашел, — Святогор взял из кузова тяжелую паяльную лампу на бензиново-эфирной смеси и тигельные клещи. — Ручной спуск гидравлики под левым быком. Замерз намертво. Тимка! Бери второй лом и паяльную лампу. Никифор, оставайся у штурвала. Нам нужно отогреть клапан, пока Мора не накрыла заставу.
— Я с вами! — Тимка уже спрыгивал с трапа, держа в руках тяжелые суконные рукавицы и железный бак с эфиром. — Я быстро, дядь Святогор! Из леса, огибавшего заставу, донесся отчетливый, сухой треск ломающихся веток. В морозном воздухе медленно закружились первые хлопья Ржавой Пыльцы.
Гудящий голубой факел паяльной лампы вырвался из латунного сопла с сухим, свистящим ревом. Запах перегретого эфира, керосиновой гари и плавленого минерального жира мгновенно перебил морозную свежесть Стыни. Святогор стоял у основания левого бетонного быка Заставы №7, направляя пламя прямо на мутную полутораметровую толщу синего льда. Лед не таял — он трескался с громким, похожим на сухие выстрелы треском, капал мутной водой и тут же на лету превращался в пар, поднимаясь к бетонированному своду плотной белой тучей.
— Не торопись, Громов! — крикнул дед Никифор, хромая вокруг с тяжелым скребком и железной щеткой. Не удержись старик в кабине, вылез-таки помогать, несмотря на забинтованные березовыми шинами ребра. — Не лей пламя в одну точку! Бетон до Катаклизма хоть и на века месили, да от резкого перепада его разорвет, как гнилую тыкву. Води соплом по кругу! — Понял, дед! — откликнулся Святогор, перехватывая рукоять нагревшейся лампы.
Рядом, въедаясь трехгранным ломом в подтаявший лед, орудовал Тимка. Мальчишка работал ревностно, отчаянно. Из-под его меховой шапки валила испарина, нос и щеки покраснели от мороза и жара лампы, но он не останавливался ни на секунду. — Дядь Святогор, гляди! — радостно выкрикнул пацан, когда очередной пласт синего льда с грохотом отвалился и рухнул в снег. — Железо показалось!
Под слоем наледи действительно обнажилась ниша. Там, в глубоком бетонированном гнезде, гнездилась чугунная крышка с барельефом двуглавого имперского орла. Крышка сплошь укрылась рыжими хлопьями окалины и заскорузлой за пятьдесят лет смазкой. — Молодец, парень, — Никифор осторожно опустился на одно колено рядом с Тимкой, положив промасленную рукавицу ему на плечо. — Нажим правильный держал. Только лом впредь за самый конец черена не бери на морозе — руки отсушишь, если на стальной заусенец налетишь. Учись, пока старик жив. В Сибири инструмент — это твоя первая родня. Потеряешь или испортишь — замерзнешь заживо.
Тимка гордо утер рукавицей взмокший нос и кивнул: — Я помню, дядь Никифор! Ручка — как перо, нажим — как молот! Старик тихо, тепло хмыкнул, качая головой. В его глазах, обычно суровых и выцветших от времени, промелькнула настоящая дедовская гордость. В этом суровом, промороженном мире, где смерть ходила по пятам, передать знание ремесла пацану было важнее любого золотого хабара.
— Давай лампу сюда, Святогор, — Никифор протянул руки. — Теперь я сам. Крышку отжигать надо умеючи, чтобы чугун не лопнул. Святогор передал лампу старику, а сам шагнул назад, разминая занемевшие от напряжения плечи. Из жилого модуля на раме грузовика высунулась Марья. На ней был тяжелый тулуп, перетянутый ремнями, а через плечо висела патронная сумка с тяжелыми срезнями. В руках девчонка держала большую эмалированную кружку, над которой поднимался пар.
Она ловко сбежала по трапу, утопая сапогами в глубоком снегу, и подошла к Святогору. — На, выпей, — сказала она просто, протягивая кружку. — Степанна свежего взвара нацедила. Говорит, тебе Ярь восстанавливать надо, а то после Взора Былого бледный как покойник. Святогор взял кружку. Горячая эмаль приятно обожгла пальцы через кожаные перчатки. Он сделал глубокий глоток — густой, терпкий напиток пах хвоей, сушеной брусникой и чем-то горьковатым, вяжущим язык.